Денис Родькин: «Со Светланой Захаровой мы стали родными людьми»

29.03.2018

Елена ФЕДОРЕНКО

Фото: Дамир Юсупов/Большой театрДля премьера Большого театра Дениса Родькина нынешний март оказался богат важными событиями: только что он станцевал Вронского в балете Джона Ноймайера «Анна Каренина» и получил весть о присуждении премии президента для молодых деятелей культуры за вклад в сохранение, приумножение и популяризацию достижений отечественного хореографического искусства.


культура: Какие эмоции испытали, узнав о награде?
Родькин: Очень приятные, потому что фактически это признание того, что я сделал за семь лет в Большом театре. Премия меня абсолютно не расслабляет, наоборот, заставляет идти дальше и доказывать, что получил ее заслуженно. Зрители ведь будут смотреть и думать, достоин ли.

культура: Награды влияют на артистическую жизнь?
Родькин: Чем больше премий и выше регалии, тем сложнее на сцене — ​ошибки тебе прощать уже никто не будет. Вообще, награды помогают хотя бы тем, что подогревают интерес к имени.

культура: Каким Вы видели своего Вронского?
Родькин: Сильным и харизматичным. Он хорош собой и уверен в себе, потому Анна в него и влюбляется, но немножко ветренен: не хочет обременять себя серьезными отношениями и обязанностями. Встретив Анну, понимает, что она тот идеал женщины, о которой он мечтал. Она переворачивает его внутренний мир.

культура: Ваш герой разочаровывается в Анне?
Родькин: Не то чтобы разочаровывается. Ему становится тяжело с ней: она начинает его дико ревновать, замыкается в своих мыслях, ее мучает любовь к сыну, которого она не видит. Вронскому это надоедает — ​для нормального человека такая реакция закономерна.

культура: Вы внутренне не сопротивлялись переносу сюжета Льва Толстого в наши дни?
Родькин: Поначалу не понимал, зачем. Но когда начали репетировать, включились в активную работу, то прочтение Ноймайера захватило, показалось интересным. Джон абсолютно погружен в роман. Ему важно показать, как меняется мир героев: успешного политика Каренина, спортсмена Вронского, Анны, в начале образцовой жены и матери, а затем… Думаю, это эксклюзивное вИдение хореографа, и я понял, что никого слушать не надо — ​только его.

Фото: Дамир Юсупов/Большой театркультура: Балетмейстеры делятся на диктаторов, которые требуют неукоснительного воплощения своих задумок, и демократов, прислушивающихся к предложениям исполнителей. Какой он — ​Джон Ноймайер?
Родькин: Он не мешает артистам, но если ему что-то не нравится или он замечает отступление, хоть малейшее, от хореографии, то сразу дает понять, что этого делать нельзя. Так что в нем есть и то, и другое. Джон — ​мягкий человек, никогда не давит, с ним приятно работать, нет ощущения паники. От него исходит спокойствие.

культура: А Вы сами спокойный человек?
Родькин: Когда как.

культура: Вас трудно представить шумным, раздраженным…
Родькин: Наверное, внешность такая. В театре, допустим, знают, что я не самый спокойный солист и могу показать характер, когда костюм, например, сшит на вырост, как случилось в «Карениной». Не понимаю — ​почему. Ведь я исправно ходил на все примерки.

культура: Как мальчик из интеллигентной семьи, но далекой от театра, оказался в балете?
Родькин: Я москвич, вырос в районе Покровское-Стрешнево. Мама хотела меня чем-то занять, отдала в кружок гитары, на занятия степ-танцем. Потом она узнала, что на первом этаже нашего дома, а мы жили на третьем, открыта муниципальная детская балетная школа, и занятия в ней абсолютно бесплатные. Туда меня и определили. Кто же знал, что в 2003 году эта школа при Московском театре танца «Гжель» приобретет статус государственного хореографического училища с профессиональным дипломом. Я учился поначалу без особого удовольствия и без какого-то конкретного стремления — ​стать премьером Большого театра, например. Все шло своим чередом, постепенно и правильно.

культура: Когда захотели стать артистом балета?
Родькин: Учился в подготовительной группе, когда меня повели в Кремль на «Лебединое озеро». Весь спектакль проспал, мне казалось все очень скучным. В фойе продавались кассеты с записью спектаклей, дисков тогда еще не было. Мама спросила, какую мне купить. Я ответил: «Балет, где мужчины больше прыгают». Нам посоветовали «Спартака» Юрия Григоровича. Когда я посмотрел этот мощный спектакль с Екатериной Максимовой и Владимиром Васильевым, то понял — ​только балет и ничего больше. Потом «втянулся» и в классику, захотелось ее танцевать.

Фото: Михаил Логвиновкультура: Скоро полувековой юбилей «Спартака», и Вы — ​в заглавной партии.
Родькин: Мое первое сильное впечатление в Большом театре — ​прогон «Спартака». Заиграл оркестр в двух шагах от меня, захватило действие, зазвучал требовательный голос Григоровича — ​я сидел, открыв рот, настолько это было масштабно, сильно. Тогда даже поверить не мог, что когда-то станцую Спартака. Прошли годы, и в один прекрасный день Юрий Николаевич предложил мне подготовить эту роль. Сам пришел уже на вторую репетицию — ​со мной случился шок, я сжался от испуга: в том, что Григорович рядом, в зале, было что-то нереальное. Для меня этот хореограф — ​второй Петипа, они в одном ряду.

культура: Конечно, история балета второй половины XX века определена Юрием Григоровичем…
Родькин: Скажу больше. Если бы не Юрий Николаевич, то не было бы того Большого театра, который мы сейчас имеем. Он поднял балет на небывалую высоту. Я благодарен ему за то, что он мне доверяет свои спектакли. Поначалу он с опаской ко мне присматривался, а потом начал тепло относиться, я это чувствую. Мне хочется отвечать ему взаимностью и радовать. Когда его балеты проходят на высоком художественном уровне, то у него сразу меняется настроение, он становится другим. На оркестровых прогонах он всем дает нагоняй, но, если бы этого не было, спектакли шли бы слабее. Он умеет собирать труппу.

культура: Вы — ​гордость школы «Гжель». Ее основатель балетмейстер Владимир Захаров гордился Вами, показывал как талантливого мальчика. Обычно такие переводятся в Академию хореографии, Вы же остались в альма-матер. Почему?
Родькин: Мне предлагали, но я был патриотом, да и Владимира Михайловича не хотел предавать. Мечтал о том, что у меня сложится своя судьба — ​выпускника молодой школы «Гжель», который чего-то достиг. Не хотел повторять стандартный путь мальчика из МГАХа, что пришел в кордебалет Большого театра…

культура: Вы первый из «Гжели» попали в Большой театр?
Родькин: Да. Владимир Михайлович меня очень любил и часто говорил: «Тебе надо танцевать со Светланой Захаровой».

культура: Как в воду глядел.
Родькин: К сожалению, он не дожил до нашего дуэта со Светланой. Думаю, если бы он сидел в зале на нашем «Лебедином озере», то весь спектакль бы плакал от радости. Он ведь был романтиком и очень сентиментальным. Помню, когда Захаров читал стихи, то всегда ронял слезу.

культура: Если бы Вы не стали артистом балета, какую профессию бы выбрали?
Родькин: Детские фантазии — ​машинист поезда и футболист. Когда повзрослел, не сомневался, что путь артиста балета — ​мой, и никакого иного быть не может.

культура: Как оказались в труппе Большого?
Родькин: Случайно. В выпускном классе поехал в Петербург просматриваться в театр Эйфмана. Борис Яковлевич меня взял и даже предложил две роли — ​Ленского в «Онегине» и Базиля в «Дон Кихоте». У меня был запланирован второй просмотр — ​в Большой театр, хотя знал, что шансов на 90 процентов нет, видимо, сработали оставшиеся десять.

культура: Неужели главный театр страны выбирал танцовщиков из первых выпусков молодых альтернативных школ?
Родькин: Андрей Евдокимов — ​мой педагог, солист Большого, сделал пропуск и договорился, что я покажусь. Очень волновался, но успокаивал себя тем, что за спрос, как говорят, денег не берут. Через три месяца, когда мы оказались с «Гжелью» на школьных гастролях в Сирии, там еще не было войны, раздался телефонный звонок от тогдашнего заведующего балетной труппой Геннадия Янина: «Мы вас берем, высокие и складные ребята нам нужны в кордебалет». Тепло, солнце, бассейн и такое счастье — ​приглашение в Большой.

«Иван Грозный»культура: Можете назвать несколько событий, повернувших Вашу сценическую жизнь?
Родькин: Меня собирались отчислить из подготовительной группы школы. Меня невзлюбила педагог, так бывает, не нравился я ей — ​и все. Вступился Захаров: «Давайте пока оставим, мальчик — ​ладненький, может, у него сложится». Второй момент — ​класс Николая Цискаридзе. Многие отговаривали — ​не стоит, он давит своим авторитетом и слишком строгий. К жесткой дисциплине меня приучили в «Гжели», так что советы меня не остановили. Николай Максимович сразу сказал: «Если хочешь хорошо танцевать, начинай думать головой». У меня это отложилось. Третье везение — ​встреча со спектаклями Григоровича. Тогда в Большом был сложный момент — ​все помнят эти события (нападение на Сергея Филина. — «Культура»), и меня, ученика Цискаридзе, не очень хотели ставить в репертуар. Тогда прошел прогон «Ивана Грозного», Григорович при всех похвалил моего Курбского. Домой шел окрыленный. Почти сразу Юрий Николаевич доверил Спартака. Четвертое счастье — ​дуэт со Светланой Захаровой. После ухода на пенсию Андрея Уварова она осталась без партнера, я тоже переживал нелегкие эмоции: мне пообещали Принца в «Щелкунчике», потом из составов убрали, было обидно. Я ухватился за предложение Светланы выучить партию Хозе в «Кармен-сюите» для вечера в Мариинском театре. Мы станцевали, наш дуэт понравился. Так и началось — ​стали набирать совместно спектакли, самые разные. Сейчас я чувствую себя рядом со Светланой не как чужой человек, мы стали родными и понимающими друг друга людьми.

культура: Вы общаетесь с Николаем Цискаридзе?
Родькин: Да. Некоторые сумасшедшие считали, что я его предал тем, что не поехал за ним в Петербург. Но мы с Николаем Максимовичем обсуждали будущее, и он сказал, что мне надо остаться в Большом и усердно работать. Он верил в мой успех.

культура: Вы — ​танцовщик классический — ​исполняете немало партий современного репертуара. Сложно работать в этих разных системах?
Родькин: Сегодня, после современной «Анны Карениной», с трудом представляю, как надену трико и станцую «Лебединое озеро». Так же чувствовал себя, когда через неделю после «Ивана Грозного» должен был выйти в «Дочери фараона». Переход от современной хореографии к классике — ​адски сложный, в отличие от обратного пути. Чистейшая классика помогает телу находиться в отличной форме.

культура: Странная сложилась ситуация, все считают себя вправе критиковать руководство Большого — ​сначала выводили на чистую воду прежнее, теперь в штыки воспринимаются предложения нынешнего. Словно какая-то бацилла раздражения завелась. Внутри театра это ощущаете?
Родькин: Руководитель не может быть хорошим для всех, и жизнь состоит не только из приятных событий. Без трудностей, кажется, ни один артист никогда не состоялся. Все хотят идеального отношения к себе, но так не получается. Да и работают здесь люди с амбициями, у каждого — ​свои идеи. Они далеко не всегда бывают оправданны и осуществимы. К Большому театру всегда приковано большое внимание. Что бы ни происходило, начинают из мухи делать слона. Думаю, зря выносится сор из избы, никогда не стану прилюдно ругать руководство — ​даже если оно мне не будет нравиться.

культура: Все чаще говорят об особом балетном характере. В чем он?
Родькин: Например, сегодня я не мог встать с кровати — ​после репетиций и прогонов «Карениной» с тяжелыми поддержками навалилась усталость, заболела шея. Но — ​встал. Каждое утро себя заставляешь — ​в этом и проявляется характер.

культура: Что важнее — ​везение или работа до седьмого пота?
Родькин: Без везения невозможно, но на нем одном не продержаться. Когда у меня не складывалось, я продолжал работать, хотя казалось, что это впустую, но в итоге ежедневный труд оказался мне в плюс.

культура: Артистов балета одного театра могут связывать крепкие дружеские узы?
Родькин: Дружба зависит от людей. Поэтому она возможна, но сейчас у нас, по-моему, нет крепких союзов. Может, отчасти из-за конкуренции. Профессиональный век короткий, все хотят побыстрее что-то станцевать, одному достается роль, другому — ​нет, появляется ревность и обида, а искренняя дружба в таком климате не может жить.

культура: Почему Вы отказались участвовать в «Нурееве»?
Родькин: Роль Эрика Бруна очень маленькая — ​всего пять минут на сцене. Да и побывать тенью Нуреева мне было не по душе.

культура: А на заглавную партию согласились бы?
Родькин: Сомневаюсь, что смог бы создать образ Нуреева. Его мы знаем — ​это не Спартак, не принц, не князь Курбский. Танец Нуреева запечатлен на видеозаписях, сохранилось большое количество документальной хроники, о нем много написано. Он такая неординарная личность, которую изобразить, по-моему, невозможно. Думаю, что в любом бы случае отказался.

Фото: Дамир Юсупов/Большой театркультура: Ваша эффектная внешность кинорежиссеров еще не заинтересовала?
Родькин: Приглашали на кастинги, но как-то я до них не доходил.

культура: Выходной день как проводите?
Родькин: Последнее время очень много работы, и в понедельник отсыпаюсь и отлеживаюсь. Люблю посмотреть фильмы.

культура: Это тоже можно лежа в постели…
Родькин: Когда позволяет время, иду на оперу, но не в Большой. Там место работы, и события от похода на спектакль не получается. Иду в Музыкальный театр Станиславского на «Хованщину», «Сказки Гофмана» или «Пиковую даму», в «Новой опере» недавно слушал «Фауста» и «Ромео и Джульетту».

культура: В зале мне не раз показывали Ваших родителей. Они стали балетоманами?
Родькин: Особенно папа, хотя раньше на балете скучал, не понимал его и даже недолюбливал. Но «Спартак» с сыном в главной роли перевернул его мировоззрение. Теперь ходит на все спектакли и с удовольствием.


Фото на анонсе: Владимир Трефилов/РИА Новости

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть