Установка на вольность

06.04.2012

Анатолий КОРОЛЁВ, писатель

К 75-летию со дня рождения Беллы Ахмадулиной

Роль поэта проста. Он должен увеличивать наше присутствие в жизни, желательно до размеров космоса. Также просты средства поэта, которыми он делает поэтами и нас.

В случае с Беллой речь идет о русской речи и русском языке, на котором она думала, говорила и писала. Помните ее знаменитое заклинание?

«Мне не выпало лишней удачи,

слава Богу, не выпало мне,

быть заслуженней или богаче

всех соседей моих по земле.

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою –

позади паренька удалого

и старухи в пуховом платке,

слившись с ними, как слово и слово

на моем и на их языке».

При внешней простоте задач орудие у поэта крайне громоздкое. По сути, язык — это Левиафан, которого надо усмирить и приручить. Первым у нас это удалось сделать Пушкину, до него русская поэзия в лице Тредиаковского и Державина была тяжеловесна, стоглавна. Поэт писал от лица хора, и стихи были больше похожи на пехоту, идущую строем, чем на легкую конницу. Пушкин придал русской речи скорость, ритм, красоту стремительности. Пространство, завоеванное пушкинской конницей, до сих пор — поле нашего бытия. После Пушкина только, пожалуй, Блоку и Гумилеву удалось расширить простор русского языка, обогатить новым содержанием дикую степь.

ХХ век, век, в котором Ахмадулина родилась и прожила всю свою жизнь, перелетев жар-птицей за ограду ХХI века, поставил перед поэтами новые, неслыханные прежде задачи. Во-первых, поэзия спешилась и строем пошла на стройки великого общества. Маяковский превратил социальный заказ в смысл творчества и настроил свой поэтический язык на шум цеха, рев ДнепроГЭСа, гул городской улицы… пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм! Странно знать, что начинал он в языке, как отчаянный индивидуалист и забияка. Самоубийство Маяковского стало первой пробоиной в борту красного «Титаника». Пастернак выбрал путь небожителя, он ушел вглубь языка, как монах уходит в скит в глубине чащи, и превратился там в сохатого, в дремучего глухаря, в стаю птиц над погостом. Его стихи — царевны в хрустальном гробу.

Цветаева, наоборот, выбрала жилищем своей поэзии собственную судьбу, завернулась в нее, как в шкуру. Все события ее поэтического языка — это счеты с жизнью, ремарки на полях последнего стихотворения — самоубийства.

И Маяковский, и Пастернак, и Есенин, и Цветаева, и Мандельштам жили внутри Фатума. И только Ахматова сумела превратить свою участь в серию прекрасных прогулок в Лицейском парке и вновь вернула жизнь русской поэзии в окрестности Пушкина. Парк ее поэзии зеленым водоворотом настроен на пушкинское присутствие… здесь лежала его треуголка и растрепанный том Парни. За кронами Царскосельского парка проступила горная цепь Парнаса.

Так случилось, что до рождения Ахмадулиной все тропы в этом парке стихосложения были исхожены, и ей предстояло изобретать свою речь. Впрочем, изобретать язык предстояло и ее друзьям-поэтам Евгению Евтушенко, Роберту Рождественскому, Андрею Вознесенскому и Булату Окуджаве. В этом совпадении задач я вижу счастливую особенность судьбы Беллы — она рождалась на свет вместе с друзьями… я люблю товарищей моих. «Нас мало, нас может быть четверо…» — вторил ей Вознесенский.

Младенческий крик шестидесятников привлек внимание тогдашних стадионов. Начало судьбы Беллы совпало с рождением гражданского общества, страна новостроек вдруг по уши влюбилась в поэзию. Казалось бы, повторяется допушкинская ситуация дружины. Поэты стали писать по Державину — от лица хора, от имени полиса и агоры. Это так — и не так. Хор тот был хором индивидуальностей, в духе триады: Каррерас, Доминго и Паваротти. Чтобы встать плечом к плечу в эту поющую стену, надо было вырастить голос солиста. Перед поэтом, перед Беллой встала задача, которую лучше всего объяснил Платон: аэд (эпический певец) должен разродиться в прекрасном, и за три тысячи лет более точной формулы так и не найдено…

Белла была пышкой, такие девочки не пишут стихов, говорила она с горькой улыбкой. И прическу носила с начесом под Брижит Бардо. Но мы-то знаем, что в куколке была скрыта черная бабочка, так чернеет вольфрамовая нить внутри электрического света. Проснувшись внутри собственного дара, Белла поняла, что она Стопани, что ее дед — итальянский шарманщик и что она дружна с красотой пропорций. Шажок за шажком, она устремилась в даль прекрасного и увидела, что за красотой не надо долго ходить, только наклонись, и она здесь, за порогом дома, в лугах… в лугах зелено-голубых чужая девочка смеется, и насекомых молодых прекрасный голос раздается. С этим радостным изумлением благоговения перед жизнью она стала поэтом.

Если Цветаева говорила, что все ее стихи — дары в огонь, то Ахмадулина была поэтом, берущим дары из огня. Она отщипывала огонь от грозы и от свечи, чтобы скормить пламя, как крошки, в ладони читателей. Заявив себя человеком, берущим от Пушкина, Белла на деле брала больше от Лермонтова.

Между тем шли времена новояза, русский язык пребывал в плену советской фразеологии и уголовной фени. Подражая французской революции, мы послали на гильотину не только людей, но и речь. Ко времени юности Беллы русский язык представлял собой архипелаг льда и канцеляризма, где приходилось играть в снежки метафор.

Свобода — вот чему принялась терпеливо учить свою речь, своего читателя и весь обледеневший русский язык Белла Ахатовна Ахмадулина. А метафоры, ритмическая изощренность, богатство тем и щедрость образов — всего лишь следствие этой установки на вольность. Кроме того, ее стихи — это всегда уроки сочувствия, шаги соучастия и сострадания, даже дождь удостоен ее жалости. Белла настроилась стать струной между землей и небом, а уж какие звуки возникнут – забота погоды и Бога, главное — быть струной.

Нелегкий жребий — жить струною, жить, вечно привстав на цыпочки, чтобы разглядеть, что же там, за горизонтом. Не отсюда ли посадка ее головы, ее всегда чуть закинутый лоб, голос высокого взлета, взмаха, разбега, в который облеклась ее лирическая поэзия.

Есть закон резонанса, который запрещает солдатам маршировать по мосту в ногу, перед мостом пехотная рота всегда получает команду «вольно». Поэты-шестидесятники не подчинились окрику, строем пошли по мосту, и мост рухнул… Под словом «мост» каждый может понимать что угодно, в том числе и диктат пленной речи, самовластье канцелярита, кумирню власти. Соло Беллы в этом слаженном хоре — одно из первых.

Серебряной чайкой парит Белла перед громадой русского Левиафана.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть