Татьяна Егорова: «Андрей знал, что я его люблю»

17.08.2012

Елена ЯМПОЛЬСКАЯ

25 лет назад ушел из жизни «Андрюша всея Руси» — актер, ставший в России едва ли не рекордсменом по накалу зрительской любви, — Андрей Миронов. Будучи в 1987-м малолетней, но вполне завзятой «миронисткой», я — вместе со многими ровесницами — в дождливый день похорон принесла Андрею Александровичу последний букет и с тех пор старалась обходить театр на площади Маяковского стороной. Через несколько лет состоялось знакомство начинающей журналистки с Марией Владимировной Мироновой, а в ее ближайшем окружении — с Татьяной Егоровой. Бывшей актрисой Театра Сатиры, будущим автором бестселлера «Андрей Миронов и я».

С тех пор в разговорах с Егоровой мы отметили не одну памятную дату великолепного артиста и непростого человека Миронова... Однако каждый раз беседа поворачивается по-новому, и история этой долгой любви начинает казаться неисчерпаемой.

Егорова: …Я тебе фотографии привезла. Смотри: деревня Старое Березово Тамбовской губернии. Начало 1920-х. Маше Мироновой тут лет двенадцать... Гора крестов в Литве. Когда в память об Андрее устанавливали крест, Мария Владимировна туда поехала...

Это на даче... Это встреча в Питере с Собчаком и Нарусовой. Гляди, как она смотрит на Нарусову: из-под очков, скептически…

А это Андрюша в «Фигаро». Его любимый спектакль. Точнее даже — его любимая иллюзия. Он там помнил досконально каждый шаг, каждую деталь... Ты знаешь, что у Плучека поначалу не ладилось с «Фигаро»?

Менял артистов, злился и никак не мог сократить пьесу. Сцены длинные, что с ними делать? Но тут пришел Гафт и сказал, что в Школе-студии МХАТ выпускной курс играет «Женитьбу Фигаро». Мы все пошли смотреть. Не скажу, что спектакль произвел большое впечатление, но пьесу они сократили очень толково. Плучек быстро сообразил, пригласил с этого курса Нину Корниенко на роль Сюзанны — не обрадовав этим, как ты понимаешь, своих артисток, и сказал ей: «Ты пьеску-то принеси, как она там у вас сделана?» Она принесла. Все были в восторге: «Как здорово сокращено! Вот то, что нам нужно!»

Так и закрутился спектакль. Конечно, партнерство было необычайное — Гафт и Андрей. Они заряжали друг друга, прямо искры сыпались. Андрей говорил: «Я не понимаю, как он это делает?!» Влюблен был в Гафта. Когда человек что-то очень хорошо делал, Андрюша в него влюблялся. Ценил талант в людях.

А потом Плучек сказал Гафту на собрании: «Что вы играете какого-то урку вместо графа?» Тот встал спокойно, спустился в гардероб, написал там заявление об уходе, оставил на стойке и ушел. И больше не возвращался. Молодец.

культура: Андрей ведь тоже пытался уйти...
Егорова: Да. Но его никто не взял. Марк Захаров не взял. Его боялись. И в Сатире тоже. Андрей был искушением, и многие «друзья» этого не выдерживали. Представляешь: вышел ты на поклоны, а рядом с тобой — вроде бы обычный, белобрысый, ноги бутылочками, Андрюшка — и все к нему бегут с цветами, все кричат, а ты стоишь, как оплеванный… Мало кто способен такое выдержать. Все это бродило внутри, разлагалось… Театр — страшное заведение. Причем мне иногда кажется, что после смерти Андрея эта зависть не только не утихла, но даже усилилась.

Первой высотой Андрея стал Холден в спектакле «Над пропастью во ржи» по Сэлинджеру. Там мы и встретились. Потом была «Интервенция». Пьеса Славина, очень много массовых сцен. Андрей играл французского солдата Селестена. Роль не шла. Ну, бороду наклеил, и что? Он обратился за советом к папе. Александр Семенович не просто сына обожал, он еще был человек очень умный и сообразительный. У него хранились тонны редких нот, вывезенных из Питера. И они с Андрюшей придумали номер: одесский куплетист и шансонье Жюльен Папа, кабачок «Взятие Дарданелл». Андрюша вышел в котелке, с тросточкой, в петлице хризантема. «По Руси мы прокатились, и сюда мы к вам явились…» А под финал — «Любовь не картошка». Так Андрей взял вторую высоту — он начал петь. Билетов было не достать, все ходили только на Миронова — на этот вставной номер. Все директора магазинов — мясных, овощных, любых — сидели в первых рядах. Как говорила Мария Владимировна: «У нас нет элиты — так, элитенка»...

И третья высота Андрюшина была — «Доходное место». Когда он — Жадов — шел по авансцене, у него текли слезы, просто градом лились, и он говорил: «Я могу споткнуться, но не упасть». Кто-то из критиков, Крымова, что ли, написала: «Сытый мальчик играет Жадова». Потом оказалось, что сытый мальчик умрет от нервного истощения, от того, что организм к 46 годам был изношен... У него была честь таланта. Это он взял от родителей. С детства видел, как они целыми днями работают. И в театре практически всех «инфицировал» таким отношением к делу. Все артисты стали в каком-то смысле детьми Мироновой и Менакера. В каждом углу репетировали, повторяли текст, за час до спектакля были готовы…

(фото: РИА "Новости")

культура: Сколько лет длился ваш роман?
Егорова: Пять. С 66-го по 71-й.

культура: Как? А дальше?
Егорова: Дальше он три года был женат на Градовой, и мы не разговаривали. Даже не здоровались. В 73-м он развелся, и у нас все началось по-новой.

культура: С паузой, когда возник второй брак?
Егорова: Нет, уже без пауз. Меня это больше не интересовало.

культура: А как он мотивировал, что женится — и всякий раз не на тебе?
Егорова: Я ведь от него сбежала в 71-м году. Он уехал в Питер на съемки, оставил мне ключи от квартиры. Уже достраивался кооператив на улице Герцена. Но я перед этим тяжело и долго болела. А поскольку вообще склонна анализировать свою жизнь, то подумала и поняла: такое существование мне не подходит. Я просто умру.

культура: Какое «такое»?
Егорова: Тот образ жизни, который он вел, и я вместе с ним. Каждый день: отыграли спектакль, всей компанией едем к Шуре Ширвиндту. Народу набивалось много, Шура скрипел на скрипке, гульба шла до пяти утра. Я выходила на кухню, где стояли запечатанные бутылки водки, открывала их и выливала водку в раковину. Когда меня заставали за этим занятием, крик был ужасный: «Что ты делаешь, сумасшедшая?!» Тогда же ночью купить негде было…

Андрюше такой образ жизни, конечно, на пользу не шел. Он много работал в театре, сниматься уже начал, на телевидении работал, на радио. Главное — ведь он любил одиночество. Лучшее время мы проводили на даче. Сядет в кресло, там собачки, щеночки, начинает их гладить, целовать: «Псинкой пахнет», играется… Часа по три мог так просидеть. Гуляли, читали стихи, танцевали на мосту… На лыжах летим, вдруг — лось… Но была и другая жизнь — там, где Андрея спаивали, где бесконечные компании. Он имитировал родительский дом. Прайд. Ему нужно было, чтобы вокруг было много народа, шумно, весело…

В общем, я сломалась. У меня сел иммунитет, начались постоянные болячки, горло, нос, полная сумка каких-то лекарств, капель… Поняла, что больше не могу, надо завязывать. И тут на «Мосфильме» столкнулась со своим приятелем, а с ним рядом стоял такой интеллигентный человек, лысоватый, «бордюр» на голове. Познакомились. Он спрашивает: «Не хотите ли сегодня вечером в «Национале» поужинать?» Я говорю: «Хочу». А сама думаю: «Вот оно! На ловца и зверь бежит!» И мы пошли…

культура: Слушай, я не понимаю. Ты ведь Андрея любила. Какой зверь?
Егорова: А ты попробуй, поживи, когда тебя пять лет треплют, словно последнюю курицу. То так, то эдак, то мама, то еще кто-то, это нельзя, то нельзя, то туда, то обратно… Ой, Боже мой! Хотя я Козерог, а Козерог и Рыбы — два знака, прекрасно совместимых.

культура: В самом деле?
Егорова: Абсолютно!

культура: Это был саркастический вопрос…
Егорова: Никакого сарказма. Примеры известны: вот Горбачев и Раиса Максимовна — то же самое сочетание. Любовь сразу вспыхивает между этими знаками.

На даче в Пахрекультура: Итак, пошли вы в «Националь»...
Егорова: Да, в первый вечер — в «Националь», а назавтра — в Дом кино. И это было всё. Нас заметили, Андрею, разумеется, донесли, когда он со съемок вернулся. Я сидела в театре, в буфете. Входит Андрюша. Сцена, достойная пера Шекспира. Я ему отдаю ключи: «Нам надо расстаться». Он говорит: «Идем ко мне в гримерную». Чувствую, в голосе уже плачущие ноты. Схватил меня за шиворот и потащил за собой. Но в гримерках шел ремонт, стояла стремянка с краской, это меня спасло. Я вырвалась, убежала обратно. Он ворвался в буфет, стал швырять мебель, рвать занавески — желтые такие там висели, и орать: «Б…! Сука! Ненавижу!» Стулья — ногами, столы…

культура: Прилюдно?
Егорова: Прилюдно, конечно. Юра Авшаров сидел, ел яйцо под майонезом… Он меня и спас, когда Андрей хотел мне в волосы вцепиться.

культура: Ты рисуешь портрет не очень привлекательного человека.
Егорова: Почему? Он разный был. К тому же, гены. Он характером был в отца, а поведением — в мать. Мария Владимировна могла впасть в бешенство. Впадала очень легко. Она тебе и мебель швырнет, и занавески сорвет…

культура: Я ее в этом качестве не застала.
Егорова: Ты совсем девочкой к ней пришла, она при тебе сдерживалась. А я застала. «Сколько можно вас ждать, сволочь вы этакая?!» Это она с любовью... После смерти Андрюши я приходила к ней каждое утро, мы пили чай. Она клала в чашку пять кусков сахара. «Мария Владимировна, что вы делаете?! Это же белая смерть!» — «Вы сама белая смерть!»

Андрюша был по природе своей человек пугливый. Вот я — при том, что у меня не было знаменитых родителей, не было такого дома, как у него, — я вообще ничего не боялась. Такой атаман — и во дворе, и дома. А он робкий, не приспособленный был к обычной жизни. Сидим с ним на Петровке: «Тюнечка, что мне делать? У меня денег нет…» «Подумаешь, — отвечаю, — вот проблема, у меня их всегда нет. Пойди в театр, в кассу взаимопомощи. Снимешься в кино — отдашь». «Ой, как ты хорошо придумала, побежали!..»

культура: Трудно представить себе Миронова без денег.
Егорова: Я пришла в театр, у меня была ставка 60 рублей. А у Андрея — он уже несколько лет проработал — 90. У него было китайское пальто из плащовки с искусственным мехом и какая-то шапка, не очень новая, уши наверху завязывались. Потом это пальто подарили Леше, шоферу… Это со временем он стал пижоном: роскошные пиджаки, туфли, курил только «Мальборо» — прятал, чтобы не клянчили... Наушники, джаз, Фрэнк Синатра, Рэй Чарльз… Но все равно — умер и остался должен в кассе взаимопомощи двести рублей. Благополучие было относительное.

Как человеку робкому, ему нужна была любовь зрителей, она его допинговала. Он становился уверенным в себе. Почему и наша история так его затянула? Он точно знал, что я его люблю. Мы очень подходили друг другу по характеру. Оба были смешливые, оба прекрасно танцевали. Я читала наизусть стихи — ему это нравилось, потом он выучил Пастернака и стал читать мне. Потому что: как это — я знаю, а он нет? Он не мог такого вытерпеть. В нем жил здоровый дух соревнований. Часто собирались у Кваши, читали стихи, и Таня Кваша вспоминает, что я ей твердила все время про Андрюшу, захлебываясь: «Как я его люблю! Как я его люблю!!!»

культура: Сколько же можно находиться в таком подвешенном состоянии и при этом гореть?
Егорова: Ну, я горела 21 год. Не то чтобы других не возникало... Но всех всегда сравнивала с Андрюшей, и никто этого сравнения не выдерживал.

Недавно я по каналу «Спас» слышала замечательную передачу. Там батюшка отвечал на звонки. И одна женщина спрашивает: «Я уезжала с детьми отдыхать, а муж в это время завел девушку, что мне теперь делать?» Батюшка отвечает: «Знаете, если у вас двое детей, то муж — третий ребенок, если трое детей, муж — четвертый…»

культура: Хорошо устроились мужики. То есть, ты, прожив на свете энное количество лет, убедилась, что надежных мужчин не бывает? Что все наши мечты — прислониться, укрыться, стена, скала — так мечтами и остаются?
Егорова: Абсолютно. Муж — это жена. Правда, при советской власти мы фильмы смотрели, и там были такие герои: серьезный, в галстуке, вся семья за большим столом, он решает проблемы…

(фото: РИА "Новости")культура: Ты плачешь на его широкой груди…
Егорова: Да. Но это — кино.

культура: Каким образом ты ухитрялась терпеть других женщин в его жизни — особенно законных жен?
Егорова: Меня это не волновало. Мы ездили на гастроли, наслаждались жизнью. Что там было терпеть? Я знала одно: как муж он мне категорически противопоказан. Я просто погибну.

культура: Ну, вообще-то ни одна его жена не погибла. Как говорится, при съемках этого фильма ни одна жена не пострадала.
Егорова: У меня нет такого характера. По конституции я ближе к Андрею — тоже тонкая, ранимая, меня всегда было легко обидеть. Сейчас-то, правда, я закалилась, хрен обидишь. А его нынешняя жизнь пообломала бы крепко. Начала бы о нем писать «желтая» пресса, начали бы травить за что-нибудь, как Никиту Михалкова несколько лет СМИ травили, — Андрюша бы с ума от такого сошел…

культура: Считаешь, ему повезло, что он не дожил до российского варианта «свободы слова»?
Егорова: Это счастье для него!
Бабы, которые приписывают себе романы с Андреем, — они просто самоутверждаются. Я-то знаю. И знаю, почему его тянуло ко мне — мы в этом плане очень друг другу подходили. Такое совпадение бывает один раз в жизни. К тому же, мне ничего от него не надо было. Он кричал: «Мама! Таня — самый бескорыстный человек на свете!»

Во всех наших зарубежных поездках… Ну, валюты, сама понимаешь, сколько давали. Однажды я везла в Венгрию пять дрелей — сказали, что там хорошо наши дрели идут… Андрей всегда — ни разу его не просила — подходил ко мне, давал пачку денег, не знаю, где он их брал, и говорил: «Тюнечка, возьми, купи себе что-нибудь».

культура: Андрей был совершенно невоцерковленным человеком?
Егорова: Он говорил: «Я боюсь Бога, маму и Ольгу Александровну Аросеву». Мария Владимировна традиции соблюдала, все-таки в 1910 году родилась, успела воспитание получить. Пасху делала каждый год, куличи пекла. От Андрюши я впервые услышала: «Мы вчера были на выносе Плащаницы». Я спрашиваю: «А что это такое?»

культура: Однако его не отпевали. Почему?
Егорова: Мария Владимировна была в каком-то бессознательном состоянии. Она не плакала, но ничего вокруг не видела. Сама везла по дорожке катафалк с его гробом — как коляску. Держалась за поручень вместе с остальными и подталкивала. Ужас… Потом, когда мы на кладбище приезжали, она всегда заходила в церковь и записки писала: «Об упокоении Андрея, Александра». Я говорю: «Вы что пишете-то? Менакер ведь был не крещеный». Она на меня вот так посмотрела и ответила: «Дойдет». И я думаю, она была права — дойдет...

Андрей всегда говорил: «Танечка, я рано умру». Он знал это. Мы поехали в Латвию. Лежим на песке вечером, смотрим в небо, он говорит: «Когда я умру, ты смотри на Большую Медведицу и пей шампанское». Июль 66-го. Ему двадцать пять. До сих пор не могу видеть Большую Медведицу...

Вообще, это магия чисел. Ему было двадцать пять, когда мы встретились. Мне — двадцать два. Двадцать пять лет он проработал в театре. Пришел и сказал: «Никто не поздравил. Даже на доске объявлений ничего не вывесили». Это удар был для него. Презираю этих людей. Презираю! И вот теперь 25 лет, как его не стало. Опять двадцать пять...

В Сочи, в санатории, его медсестра спрашивает: «Андрюша, откуда у вас такие фурункулы?» А он отвечает: «Это меня Бог за Танечку наказывает…»

Однажды в родительской квартире на Петровке Андрей сел за рояль: «Я сочинил для тебя песню»… Когда его не стало, когда он ушел в мир иной, где, я надеюсь, мы с ним встретимся, я ужасно переживала, что не запомнила ни текста, ни музыки.

Прошло много лет, и Мария Владимировна мне говорит: «Таня, у метро «Кропоткинская» продается сборник Вертинского. Купите две штуки — мне и себе». Я принесла, сидим — каждая со своим экземпляром, и вдруг я как закричу: «Мария Владимировна, вот она!..» Та самая песенка. «Мы возьмем нашу сучечку и друг друга под ручечку…» Значит, Андрюша у отца в нотах порыскал, нашел и выдал за свое…

культура: Какие-то увлечения были у него, помимо театра?
Егорова: Музыка. С ума сходил. Сидел в наушниках, с закрытыми глазами, подвывал — как шаман какой-то… «И это прекрасно!» — он любил говорить. А еще: «Что ни делается — все к худшему». Разнообразный был человек.

культура: У него были любимые места в Москве?
Егорова: На Арбате есть одна арка — когда мы чувствовали, что у нас в жизни что-то не ладится, мы туда заходили, и она нам помогала. Например, выпустили «Фигаро», а у Андрюши вдруг голос сел. Плучек над ним издевается: «Я тебя заменю! Мишулин будет играть Фигаро!» Сейчас послушать — бред. Но тогда мы идем по Арбату, Андрюшка весь трясется. Мы заходим в эту арку. Постояли немного. И очень скоро у него голос восстановился.

Еще есть такое место: когда поднимаешься на Мосфильмовскую, с левой стороны начинаются Воробьевы горы. Там в кустах тропинка. Мы ставили машину и шли по этой тропе до смотровой площадки.

культура: Сегодня на могилу к Миронову приходит много народа?
Егорова: По-разному. Убирают могилу по-прежнему его поклонницы. Категорически не хотят никому это уступать. А спорить с ними нельзя.

культура: Скажи, Андрей — это главное событие твоей жизни?
Егорова: Главное. Но немножко не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Своей смертью он вывел меня из театра. Спас. Перед той последней «Женитьбой Фигаро», 14 августа в Риге, когда все собрались — словно чувствовали, он уже в костюме, загримированный, подошел ко мне и сказал: «Этот спектакль я сыграю для тебя». Когда я подала заявление и ушла из театра навсегда, я вспомнила те Андрюшины слова. Это главное, что он для меня сделал.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий

Комментарии (1)

  • alt

    Натали 23.05.2016 16:13:53

    Cпасибо за рассказ, очень искренне и откровенно, достоверно и чувствуется что правдивое интервью. Андрей, видимо, понимал, что виноват в одиночестве Татьяны, потому и деньги давал, потому и понимал, за что его бог наказывает. Видимо, он глубоко был виноват в потери ребёнка этой женщиной, слушал мать и выполнял все её указания. И Мария Владимировна свою вину понимала, потому и просила прощения у Тани.
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть