Секретное дело Федора Абрамова

14.05.2013

Владимир ПЕРЕКРЕСТ

Тридцать лет назад, в ночь на 14 мая 1983 года, ушел из жизни один из величайших русских писателей послевоенной поры Федор Абрамов. О его творчестве написано немало, гораздо меньше — о военной службе. Лишь несколько лет назад была рассекречена информация о том, что в последние два года войны будущий писатель служил в армейской контрразведке, знаменитом подразделении СМЕРШ. О событиях тех лет «Культуре» рассказал его друг и коллега по секретной службе полковник в отставке Федор Ястребов. Кстати, 22 июня ему исполнится 90 лет.

культура: Как Вы познакомились с Федором Абрамовым?

Ястребов: В марте 1944 года меня перевели из действующей армии в СМЕРШ. Я попал в Архангельск, как раз к Абрамову, он был уже старший следователь. Мне было 20, а ему — 24, к тому же он год уже отработал в контрразведке — опытный кадр. Так что он меня натаскивал, относился как старший. Но было это забавно. Первый раз, когда он меня увидел, устроил допрос с пристрастием. Оглядел с ног до головы и спросил: «Почему в офицерской форме без погон?» — «Не дали звание пока». — «Ладно... А как ты вообще попал в органы?» Тут я ему рассказал, что в госбезопасности еще с 1940 года, по комсомольской разверстке 17-летним юношей попал в ведомственную медсанчасть. Когда началась война, стал проситься на фронт, в 1942-м меня отпустили, был военфельдшером, секретарем комсомольской организации батальона. «Ну, понятно», — говорит. А потом вдруг спрашивает: «Ты как, башковитый мужик?» Э, думаю, вопрос с подвохом. Отвечу «да» — обязательно на чем-то срежет, он же опытнее, скажу «нет» — получится, дураком себя признаю. Я ответил с уходом в сторону: мол, какой я мужик, молодой еще. Он усмехнулся и протянул свою фуражку: «Ну-ка примерь». Примерил. Тесновата, говорю. Подтекст получился, что я вроде башковитее его. Он это прекрасно уловил, но за словом в карман не полез. «Объем мозга, говорит, компенсирует недостаток извилин». И тут же рассмеялся, давая понять, что это шутка, он очень юморной был. Я рядом с ним поднаторел и в работе, и в жизни. Без малого сорок лет мы дружили.

культура: А тогда можно было почувствовать, что у Абрамова большое литературное будущее?

Ястребов: Конечно, никто не думал, что он станет известным писателем, получит Государственную премию. Но необходимые писателю качества у него присутствовали: он был наблюдательным, сообразительным, очень хорошо разбирался в людях, буквально с первого взгляда, с первой фразы. А склонность к литературному творчеству была очевидная. Еще в 44-м году он написал короткое произведение. Назвал его «Одно собрание», а подзаголовок — «Шаржированный гротеск». Это был действительно шарж на участников партийного собрания. Я отпечатал его на пишущей машинке «Ундервуд», делал это, разумеется, только по ночам. Было три экземпляра, к сожалению, ни один не сохранился. Однажды, когда я дежурил по отделу, часа в два ночи прибежала уборщица и говорит: у Васильева, замначальника отдела, сейф не заперт. Я позвонил ему домой, доложил. Он говорит: «Если не заперт, запри. Внутрь не лазь, а ключ утром отдашь». Но сейф был приоткрыт, и я туда заглянул. Там лежали пачка денег, папки каких-то дел, а сверху — отпечатанный мной «шаржированный гротеск». Я, конечно, не на шутку испугался, но ни выкрадывать рукопись, ни говорить что-либо Васильеву не стал. И он ничего мне не сказал. Абрамов в этом произведении изобразил наш отдел и очень узнаваемо вывел этого Васильева в весьма критическом свете, назвав современным Ришелье. Тем не менее, Васильев его не выдал, хотя человек был, действительно, с очень непростым характером.

культура: Кто попадал к вам в руки? 21 мая 1945 г.

Ястребов: В основном бандеровцы. Тех, кого ловили в ходе спецопераций на Западной Украине, для проведения следствия вывозили как можно дальше, многие попадали к нам в Архангельск. Вот характерная деталь. Наш отдел занимал двухэтажное деревянное здание, кабинеты следователей располагались на втором этаже, в принципе, невысоко от земли. Но на окнах решеток не было, а летом мы открывали окна настежь. И не было ни одной попытки побега! Вся эта публика — молодые и трусливые, они нахальные только в бандах. Да и куда убежишь с Севера?

культура: А крупные фигуры попадались? 

Ястребов: Обязательно. Как-то к нам с Федором Александровичем попали четверо самых настоящих диверсантов-парашютистов. Это были наши солдаты, взятые в плен и согласившиеся работать на немцев. Немецкий пилот ошибся с координатами и выбросил их не в том квадрате, где планировалось, а в каком-то глухом месте. Они были в легком обмундировании, скитались по лесам, замерзли, оголодали. И когда поняли, что оказались в патовой ситуации, решили явиться с повинной. Вышли к нашей погранзаставе на берегу Белого моря, несказанно обрадовались горячей пище и сдались. Честно рассказали, кто они и откуда. Следствием по их делу как раз занимался Абрамов, а я был у него в помощниках.

культура: Я читал, что Абрамов принимал активное участие в радиоиграх с немецкой разведкой…

Ястребов: Не совсем так, мы занимались следствием. А некоторых наших подопечных, представлявших оперативный интерес, действительно, включали в радиоигры, но вели их другие люди. Например, в той истории, о которой я рассказываю, такая игра шла несколько месяцев. Захваченные парашютисты пошли на сотрудничество, согласились передавать своему руководству дезинформацию, которую поставлял наш Генеральный штаб, — вот какое значение придавали этой группе. Представитель Генштаба, капитан, всегда находился у нас в расположении и постоянно был на связи с Москвой, все фразы составлялись там. У передатчика всегда находился наш радист, сдавшемуся диверсанту мы до конца не доверяли. Затем, когда фронт ушел дальше на запад, и оперативная необходимость в радиоигре пропала, этих диверсантов, с учетом того, что сдались они добровольно и никаких бед не натворили, распределили в действующую армию по разным частям. Так они и довоевали.

культура: Вот просто так и отпустили?

весна 1947 г.Ястребов: Естественно, мы написали сопроводительные письма по своему ведомству и за каждым из них установили наблюдение. История имела продолжение. Почти сразу же после войны мы с Федором узнали, что в Москве задержан руководитель этой четверки, это был матерый диверсант Павел Стефановский. При том, что обычно немцы обучали парашютистов несколько месяцев, он проходил подготовку больше года в разведцентрах на территории Западной Украины, Польши, Прибалтики, Финляндии. Выяснилось, что после окончания войны он стал наведываться в Москве по адресам, которые ему дали при заброске, и которые нам он не сообщил. Пытался вести двойную игру, но его уличили. Дали приехать в Москву, чтобы выявить его преступные связи, а потом взяли. Присудили не помню уже сколько, не менее десяти лет. А году, кажется, в 2002-м он снова объявился. Написал книгу под названием «Абвер-СМЕРШ», мне ее из Управления ФСБ по Архангельской области прислали, чтобы дал свой отзыв. Так себе книжка, вранья много. Сексуально озабоченный человек, много страниц посвящает своим похождениям, хвастун, написал, что, пока шло следствие, у него был роман с женщиной — офицером НКВД. Этого в принципе не могло быть — он находился в Архангельске во внутренней тюрьме. И в описании амурных дел — чисто немецкий принцип отношения к женщине. У Федора Абрамова, кстати, совсем другое отношение. Он воспел русский Север и русскую женщину. Второй фронт открыли не иноземцы, а наши женщины, говорил он.

культура: В неоконченной повести Абрамова о сотрудниках контрразведки «Кто он?» рассказывается, как главный герой, молодой следователь, в котором угадывается сам автор, спас человека, доказав, что тот не имеет отношения к предательству партизанского отряда, в чем его обвиняли. Такие случаи действительно были?

Ястребов: Конечно. Нашей главной задачей было объективное расследование. У нас был замечательный начальник отдела — генерал Головлев Илья Иванович, москвич, большой законник. Он настаивал, чтобы при допросах всегда присутствовал представитель военной прокуратуры. Мы никогда не допускали нарушений социалистической законности. Кстати, прокурорские работники и сами не отказывались от участия в допросах, особенно в ночное время. Потому что ночью нам давали сто граммов хлеба, кружку свежезаваренного крепкого чая и полную ложку сахара.

культура: Столовую?

Ястребов: Да что вы — чайную! С сахаром было очень тяжело, да и с другими продуктами тоже. Мы снабжались по третьей категории, недоедали, были постоянно голодными...

культура: Вот Вы сказали, что не нарушали социалистическую законность. А разве ночные допросы официально были разрешены?

Ястребов: Речь же не идет о ночных допросах как о средстве физического воздействия. Это были вынужденные ситуации, и только с ведома прокурора. Шел огромный людской поток, у каждого следователя было в производстве до сорока дел. Мы сами не спали, валились с ног от усталости. Вот расскажу вам случай. Однажды ночью слышу через стенку стук из соседнего кабинета. Вызвал конвойного, чтобы тот побыл с подследственным, а сам вышел посмотреть, что за стук. Открываю дверь — а там спит за столом наш с Федором товарищ Вася Новоселов. Сморило человека, покинули силы, вот как было. И бандеровец, которого он допрашивал, сидит с недоуменным лицом, не знает, что делать — это он постучал ко мне в стену, когда Василий отключился. Абрамов, когда узнал, крепко всыпал нам обоим. Я говорю: «А мне-то за что?» «Для профилактики!» — отвечает.

культура: Но вернемся к разговору о невиновных...

Ястребов: Вообще, Федор учил нас не рубить сплеча, стараться видеть мотивы человека, и даже если тот виноват, понимать, что степень вины может быть разная. Например, был случай: в Архангельске контрразведку заинтересовала одна очень красивая женщина с набором наград, с каким бы и мужчина в героях ходил. Оказалось, она действительно была на фронте, но ее командир, испытывая к ней определенные чувства, чтобы уберечь от возможной гибели на передовой, фальсифицировал наградные документы и отправил ее в тыл. Мы с Федором вели это дело и он, как старший, в итоговом документе изложил все так, чтобы ей вышло минимальное наказание. Был еще эпизод, когда для получения свидетельских показаний меня отправили на Западную Украину, я за девять с половиной часов в штатском, без документов и оружия, прошел насквозь кишащий бандитами Пословский лес, это 50 километров. И все для того, чтобы выяснить, принимал ли участие в убийствах молодой парнишка, захваченный в банде. Он плакал и божился, что его держали там силой, что он никого не убивал, но другие члены банды давали показания, что он был таким же, как и все: стрелял советских. Под видом фельдшера добрался я не без приключений до городка Любешов, который находился в окружении банд, связь не работала. Оказалось, что эти свидетели, к которым я шел, уже погибли. Но удалось найти других, которые подтвердили невиновность парня. Выяснилось даже, что его родителей бандиты убили. Когда я вернулся, Федор посмотрел на меня и головой покачал: «Ты просто сумасшедший».

Федору Ястребову исполнится 90 лет.культура: Возможно, эта история и легла в основу неоконченной повести?

Ястребов: Нет, в ее основе абсолютно документальный материал. Дело о том, кто предал партизанский отряд, вел сам Абрамов. И ему тоже удалось доказать невиновность подследственного, фактически спасти человека от расстрела и позора. В принципе, повесть была готова уже при жизни Федора, и не было там никаких секретных материалов и сроков давности, которые могли бы помешать публикации. Не публиковал он ее, как мне кажется, по одной простой причине: из скромности.

культура: Осенью 45-го Абрамова отозвали в Ленинградский университет для продолжения прерванной войной учебы на филологическом факультете. Вы продолжали поддерживать отношения?

Ястребов: Наша дружба не прерывалась, мы часто виделись, можно сказать, до его последнего дня. Когда у него выходила какая-нибудь книга, он всегда дарил мне экземпляр и неизменно надписывал теплые слова. Однажды он отдыхал под Ленинградом, я к нему заехал в гости. Увидел пишущую машинку. "Можно, говорю, попробовать?" — "Да, ты уже пробовал в 44-м году". И смеется, это он про "шаржированный гротеск", наверное, припомнил. "Прекрасная машинка", — говорю. Он промолчал, а через неделю звонит: приезжай. Приехал, а на столе стоит такая же — "Эрика", беленькая, красивая. "Дарю", — говорит. Почти сорок лет она мне служила. А несколько лет назад приехал ко мне из Архангельска сотрудник регионального управления ФСБ, они открывали у себя музей, и говорит: "Подарите нам пишущую машинку Федора Александровича, очень вас просим". Ну, я и отдал. И книги с автографами Абрамова тоже отдал. Только две себе оставил: "Дневниковые записи", которые после смерти Федора издала его вдова Людмила Владимировна, и "О хлебе насущном и хлебе духовном". Я часто к ним обращаюсь...

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть