Хроника Отечественной войны 1812 года

01.09.2012

Алексей ЧЕРЕПАНОВ

«Смоленска не отстояли, и отступили к Бородину, а тут — как сон в руку — приехал над всеми войсками новый Главнокомандующий, которому бусурманы давно уже перестали стрелять в грудь, полагая, что она у него каменная, начали метить в череп — да много и взяли! У молодца пуля прошла чрез всю голову: один глаз чуть усидел, другой вылетел, как воробей из гнезда! А он крякнул да и не поморщился! Угадал, чай?»

И.Н. Скобелев. «Солдатская переписка 1812 года».

18 (6) августа 1812. Вступление наполеоновских войск в Смоленск

август 1812 г.«Итак, оставили мы Смоленск, привлекли на него все роды бедствий, превратили в жилище ужаса и смерти. Казалось, упрекая нам, снедающим его пожаром, он, к стыду нашему, расточал им мрак, скрывающий наше отступление», — с болью писал генерал Ермолов, накануне приказавший вынести из города образ Смоленской Божией Матери.

Русские покинули город, забрав с собой все самое ценное, а то, что унести не смогли, и то, что уцелело от вражеского огня, зажгли сами. Из пятнадцатитысячного населения в Смоленске осталось около двух тысяч человек, укрывшихся в подвалах и храмах.

Французы рассчитывали найти в городе кров и пищу, хотели восстановить силы и отдохнуть от долгого похода. Многие даже полагали Смоленск славным финалом своего утомительного путешествия, но «город представлял из себя лишь огромный костер, покрытый трупами и ранеными», — вспоминал генерал Жомини, назначенный губернатором Смоленска.

К несчастью, из-за стремительного отступления русские не успели эвакуировать раненых, которых свезли в Смоленск из Витебска, Красного, Могилева… Несколько тысяч человек попросту оставили умирать в пылающем городе. Молодой французский лейтенант Мишель Комб на всю жизнь запомнил эту ужасающую сцену: «Эти несчастные, покинутые таким образом на жестокую смерть, лежали здесь кучами, обугленные, едва сохраняя человеческий образ, среди дымящихся развалин и пылающих балок. Многие после напрасных усилий спастись от ужасной стихии лежали на улицах, превратившись в обугленные массы, и позы их указывали на страшные муки, которые должны были предшествовать смерти».

19 (7) августа 1812. Бой у Валутиной горы

Войдя в Смоленск утром 18 августа, маршал Ней сразу же отправился в погоню за 1-й западной армией.

А она ушла совсем недалеко. Дело в том, что дорога на Москву шла прямо по берегу Днепра и русские войска представляли прекрасную мишень для наполеоновских пушек. Поэтому Барклай-де-Толли отдал приказание отступать в обход проселочными дорогами. Однако увести многотысячную армию по плохим дорогам не так-то просто, «каждую минуту… все движение останавливалось из-за какого-нибудь неожиданного препятствия — опрокинутого фургона, увязшей лошади, свалившегося колеса, разорванных постромок».

Чтобы прикрыть отступление русских войск, к деревне Валутина гора подошел трехтысячный арьергард генерала Павла Алексеевича Тучкова, или Тучкова 3-го. На позиции у Валутиной горы, а затем у деревни Лубино разразилось жестокое сражение, в которое втягивались все новые и новые силы. К вечеру со стороны русских участвовали около 30, а со стороны французов почти 40 тысяч человек. «В их поражении было столько же славы, сколько и в нашей победе», — писал французский генерал Филипп-Поль де Сегюр.

Сражение вышло необычайно кровопролитным, с обеих сторон потери были огромны, смертельное ранение получил французский дивизионный генерал Гюден. «Насколько видел глаз, все пространство было завалено трупами… Число убитых и изувеченных, русских и французов вместе, было так велико, что некоторые места, заваленные ими, надлежало объезжать, и нигде ни одного трофея — ни одной пушки, ни одного зарядного ящика!» — писал прусский генерал Генрих Брандт, который увидел поле битвы уже вечером.

Как бы то ни было, известие о сражении при Валутиной горе произвело на французские войска «чрезвычайно дурное впечатление. Никто не думал, чтобы русские, тотчас после потери Смоленска, решились сопротивляться». На следующий день Наполеон приехал поднимать боевой дух войск, наградил отличившихся, вручил «орла» 127-му полку, который принял боевое крещение… Однако вернувшись в Смоленск, Бонапарт послал за своим пленником, — последняя атака русских шла уже при лунном свете, и генерал Павел Алексеевич Тучков сам повел войска в бой, однако гренадеров откинули, а Тучкова, израненного штыками, взяли в плен.

Наполеон, уверив своего пленника, что «война ничего не значит», а Александр «был ему другом и будет», спросил, может ли Тучков 3-й написать письмо царю? «Никак нет, ибо я никогда не осмелюсь утруждать его моими письмами», — ответил генерал. Тогда Наполеон попросил написать брату, Николаю Алексеевичу Тучкову 1-му, — командиру 3-го пехотного корпуса. «Известите его, что вы меня видели и я поручил вам написать ему, что он сделает мне большое удовольствие, если доведет до сведения императора Александра сам или через великого князя, или через главнокомандующего, что я ничего так не хочу, как заключить мир. Довольно мы уже сожгли пороха и пролили крови. Надо же когда-нибудь кончить». И прибавил угрозу: «Москва непременно будет занята и разорена, и это будет бесчестием для русских, потому что для столицы быть занятой неприятелем — это все равно, что для девушки потерять свою честь».

21 (9) августа 1812. Афишки Ростопчина

«Полно тебе фиглярить: ведь солдаты-то твои карлики да щегольки… Ну, где им русское житье-бытье вынести? От капусты раздует, от каши перелопаются, от щей задохнутся, а которые в зиму-то и останутся, так крещенские морозы поморят», — так описывались французские солдаты в самой первой афишке генерал-губернатора Москвы Федора Васильевича Ростопчина. В начале XIX века доверие к печатному слову было огромным, и ростопчинские афишки оказали сильнейшее воздействие на жителей Москвы. К тому же генерал-губернатор был не лишен литературного таланта и писал свои вирши понятным народу языком.

В ростопчинских прокламациях французские солдаты представлялись врагами слабыми, их можно было легко «закидать шапками», «сковырнуть ногтем» и «загнать за Можай». А отступают наши армии из-за шпионов, которых в армии и Москве превеликое множество.

Свою «охоту на ведьм» Ростопчин повел еще в 1811 году. В письме великой княгине Екатерине Павловне он винит во всех московских беспорядках мартинистов, то есть масонов: «Судя по всему, происходившему в Москве, они поставили себе целью произвести революцию, чтоб играть в ней видную роль, подобно негодяям, которые погубили Францию и поплатились собственною жизнью за возбужденные ими смуты... Я уверен, что Наполеон, который все направляет к достижению своих целей, покровительствует им».

В июне 1812 года генерал-губернатор Москвы разоблачил «опасный» заговор купеческого сына Верещагина, знавшего немецкий и французский языки. Юноша перевел своему приятелю две статьи из иностранных газет: «Письмо Наполеона к прусскому королю» и «Речь Наполеона к князьям Рейнского союза в Дрездене». Верещагина казнили.

Дошло до того, что Ростопчин арестовал собственного повара-француза и выслал в Нижний Новгород 40 иностранцев: «Французы! Россия дала вам убежище, а вы не перестаете замышлять против нее, — зачитали иностранцам напутствие губернатора. — Перестаньте быть негодяями и сделайтесь хорошими людьми, превратитесь в добрых русских граждан из французских, какими вы до сих пор были…»

21 августа Ростопчин выпустил афишку, где призвал повысить бдительность и ловить шпионов, причем за вознаграждение! «Иной вздумает, что Наполеон за добром идет, а его дело кожу драть; обещает все, а выйдет ничего... Если кто из наших или из чужих станет его выхвалять и сулить и то и другое, то, какой бы он ни был, за хохол да на съезжую! Тот, кто возьмет, тому честь, слава и награда; а кого возьмут, с тем я разделаюсь, хоть пяти пядей будь во лбу».

Многие дворяне зареклись говорить по-французски не только из-за патриотических соображений, а еще и из страха перед шпиономанией. Были случаи самосуда и расправы над «шпионами». Возбужденная афишками патриотическая ненависть была столь велика, что Ростопчину, дабы предотвратить беспорядки, пришлось выпустить новую прокламацию, в которой он призывал вести всех подозрительных к нему: «Вздумали, что будто шпионы; а для этого допросить должно: это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату — русскому. И что за диковина ста человекам прибить костяного француза или в парике окуренаго немца. Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, что шпион, ну веди ко мне, а не бей и не делай нарекания русским».

29 (17) августа 1812. Прибытие Кутузова в армию

Отступление русских войск, постоянные раздоры между командующими армиями, непопулярность Барклая-де-Толли требовали от Александра I назначить единого главнокомандующего. Причем такого, которого поддержали бы и дворянство, и народ, и войска. Придворные, забывая об этикете, открыто говорили об этом императору, любимая сестра Екатерина Павловна писала: «Ради бога, не берите командования на себя, потому что необходимо без потери времени иметь вождя, к которому войско питало бы доверие, а в этом отношении вы не можете внушить никакого доверия».

Такой «вождь» был. В июле генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов возглавил петербуржское ополчение, но все в один голос твердили, что опытный полководец должен не мужиков в ружье ставить, а армией руководить.

17 (5) августа Александр собрал чрезвычайный комитет из шести приближенных, которые должны были обсудить вопрос о назначении главнокомандующего. После трехчасового заседания царедворцы единогласно выбрали князя Голенищева-Кутузова. Царь кандидатуру утвердил: «Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас».

Кутузову было тогда 67 лет. Это был самый опытный генерал русской армии и очень тонкий политик. Суворов, который после взятия Измаила называл Кутузова своей «правой рукой», говорил: «Хитер, хитер! Умен, умен! Никто его не обманет». Когда Кутузова провожали в армию, его племянник спросил: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить Наполеона?» «Разбить? Нет, не надеюсь разбить! А обмануть — надеюсь!»

Его называли «старым сатиром», «придворной лисой». Вообще, эпитет «лиса» пристал к Кутузову. Наполеон, услышав о назначении нового главнокомандующего русских войск, назвал его «старая лисица Севера». Узнав о реплике Бонапарта, Кутузов сказал: «Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав».

29 августа главнокомандующий прибыл в деревню Царево-Займище, где нашел войска готовящимися к генеральному сражению. На следующий день, встреченный всеобщим ликованием, Кутузов в старом походном сюртуке объехал позицию, поговорил с рядовыми, несколько раз в присутствии Барклая-де-Толли ободрил служивых: «Ну как можно с этакими молодцами все отступать и отступать!» Настроение в войсках повысилось: «пришел Кутузов бить французов», — говорили солдаты. Все ожидали сражения. Однако 31 августа последовал приказ — отступать.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть