Шальная жизнь

17.08.2012

Людмила БУТУЗОВА

Павловопосадские шали любят все женщины. Даже те, кто считает платок пережитком прошлого, а беретку — лучшим головным убором всех времен и народов. Так говорит главный художник мануфактуры Виктор Зубрицкий. Ему можно верить — за десятки лет работы он повидал немало эмансипе, которые преображались на глазах, едва примерив теплую и мягкую шаль.

— Одна женщина лет десять не поддавалась, хотя ходила на все наши презентации, — рассказывает он. — Такая угрюмая, взгляд исподлобья, в кожаной тужурке, только револьвера на боку не хватает. Из старых коммунисток, наверное. Я уж думал, она потеряна для нас навсегда. Однажды после выставки подошел. Отворачивается: «Я ваши платки не ношу…» И вдруг признание: «Но тайно их люблю и покупаю. Когда тоска, к груди прижму — и все как рукой снимает». «Вот тебе и мадам в тужурке!» — не без торжества заключает Зубрицкий, радуясь открывшимся психотерапевтическим свойствам в изделиях родной мануфактуры.

Павловопосадская фабрика выпускает в год миллион платков и шалей, так что, похоже, у всех тоскующих женщин есть шанс подлечиться за счет народного промысла.

Платочное производство, существующее в городе уже третье столетие, занимает громадную территорию — довольно грустную из-за не тронутого косой бурьяна и бездействующей железнодорожной колеи. Раньше по рельсам завозили вагоны шерсти и увозили вагоны платков. Теперь справляются другим транспортом, помельче, да и шерсть едет из Новой Зеландии, шелк — из Китая, а краски — из Европы.

.jpeg

Корпуса ХIХ века соседствуют с кирпичными коробками, возведенными в 1970-х годах. Последние выглядят гораздо хуже своих дореволюционных предшественников и грозят не сегодня-завтра развалиться. Особой жалости к ним рабочие не испытывают, потому что большинство площадей все равно пустует — советская власть строила с размахом, будто собиралась завалить платками весь земной шар. Но просчиталась: земной шар столько не переварил. Хотя, по словам Зубрицкого, за рубежом интерес к русским шалям год от года возрастает, а у нас дома — так просто бум. Правда, иностранцы используют наше национальное достояние весьма своеобразно — вешают на стены типа панно. Или вместо скатертей застилают ими столы. Укутывать шалью плечи, как в России, у них почему-то не принято.

— Не привычны они к русскому стилю, — важно говорит продавец Ольга из фирменного магазина. — Потому и шаль сидит, как на корове седло. А вот наши нарядятся, кисти распушат — ну, красавицы!

Ради исторической справедливости надо заметить, что шаль — вовсе не русское изобретение. Родилась на Востоке, в России появилась лишь в середине ХIХ века. До этого наши женщины носили на голове платки, а в ХVII веке покрывались убрусом (льняным полотенцем с вышивкой), что, конечно, тоже было оригинально.

Отдельное спасибо — продвинутому крестьянину Ивану Лабзину из села Павлово, который еще в 1795 году додумался ткать шелковую материю для платков и подбил на это дело с десяток голодающих земляков.


— Люди тогда в самом деле пропадали с голоду, — говорит научный сотрудник Музея истории русского платка и шали Лидия Сольская. — В восточном Подмосковье плохая земля, урожая едва хватало до Рождества, поэтому приходилось ломать голову, чем бы прокормиться. Вот так — от нужды — возникали народные промыслы: литейное и гончарное дело, ткачество.

Хотя Иван Лабзин, безусловно, был самородком, к тому же очень энергичным.

Пронырливый дядя ездил по ярмаркам, скупал шелковые нитки и раздавал их по ткацким светелкам. Это были обыкновенные крестьянские хаты, где женщины, не щадя живота, ткали, ткали и ткали на допотопных станинах. А в других светелках — красильных — натканное расписывали яркими красками. Платки и ткани Лабзин продавал на Нижегородской ярмарке, и процесс изготовления продолжался с новой силой на радость богатеющим крестьянам и их предприимчивому закоперщику.

К слову, в то время в Богородском уезде Московской губернии, куда исторически входил Павловский Посад, насчитывалось более 70 шелковых платочных фабрик. В самой Москве их было несколько сотен, плюс Владимирская губерния, считавшаяся платочной империей. Конкуренция была страшная, но Ваня Лабзин был не лыком шит, упорно расширял производство и торговлю, хотя и оставался в крестьянском сословии, в купцы не лез. Купцами заделались уже его внуки.

Уникальным производством шерстяных шалей с набивными розами, которые нигде в мире больше не выпускают, прославился уже правнук Ивана Лабзина Яков с компаньоном Василием Грязновым. Они отказались от производства шелковых платков и ввели моду на шерстяные, что для холодной России оказалось как нельзя кстати. Первыми это оценили женщины дворянского сословия, теплая красивая шаль стала непременным элементом гардероба — и дома, и на балу, и на отдыхе. Для молодых дворяночек существовал даже специальный курс — «танец с шалью». Перенявшие моду представительницы купечества считали высшим шиком навертеть на себя три-пять разноцветных шалей. К слову, кустодиевские купчихи обряжены в изделия подлинного лабзинского производства.

К 1860 году фабрика Якова Лабзина полностью освоила новое — набивное — производство. Появились небывалые прежде специальности — набойщики, резчики, выжигальщики, перротинщики. А также два колориста и три рисовальщика с бешеными окладами. Платить было за что — колористы знали секрет красок, которые сохраняют яркость и через полтора века, а художники Иванов, Судин, Сорокин создали на шалях оригинальные, ставшие классикой рисунки — розы, яркие и объемные, как кочан капусты, с россыпью зелени и мелких цветочков по черной кайме.

Изготовление платков с набивным рисунком всегда было делом многотрудным. Сначала выполняется «крок» — рисунок гуашью на ватмане. Затем изготавливаются «цветки» (ударение на первом слоге) и «манеры» — формы, с которых на ткань переносится то или иное изображение. Их отливали из металла и по кусочкам крепили к деревянным доскам. На большой платок со сложным рисунком требовалось до 500 досок и три месяца работы.

Теперь вместо «цветок» и «манер» для нанесения красок на ткань используются шаблоны с синтетической сеткой. В нужных местах шаблон покрывают лаком, накладывают на ткань и наносят краситель.

(фото: Владимир Золин)
Производство вредное, операторы-шаблонщики всю смену дышат лаком, но молока им давно не дают, да и платят мало. Поэтому пожилых на фабрике гораздо больше, чем молодежи и людей среднего возраста. Начальство, однако, находит в этом свой плюс — коллектив стабильный, текучки нет. Десятилетиями держатся здесь и художники, их восемь — все как один залуженные, народные, лауреаты премий и члены творческих союзов.

— Они создают потрясающие вещи, — не скрывает эмоций главный художник Зубрицкий. — У нас в ассортименте 400 рисунков!

Раньше, например, на шалях не изображали людей и животных. Сейчас есть «Африка» с зебрами, охотничьи сцены, есть даже хаос «Иных миров». Одно неизменно — рисунок всегда крупный, броский и как бы объемный. Как ни странно, модные платки, особенно шелковые, которые вновь, после 150-летнего перерыва, запустили в конце 1990-х, больше любят русские, а шерстяные с традиционной расцветкой — черный фон, красные розы, мелкие голубые цветочки и ярко-зеленые листья — в улет разбирают иностранцы. Причем многие из них пребывают в уверенности, что им досталась вещь ручной работы, поскольку изготовление павловопосадских платков считается народным промыслом. На самом деле, «промысловый» статус в привычном — кустарном — смысле мало применим к павловской мануфактуре. Руками делается не так уж много операций, разве что шелковая бахрома для шалей, которую, как и двести лет назад, вяжут на дому в окрестных деревнях в свободное от работы время. Труд этот стоит копейки и является для мануфактуры не более чем традиционной фишкой. Как и сушильно-ширительная машина, придуманная 150 лет назад. Благодаря ей ошпаренный платок одновременно сушится и растягивается, чтобы ткань не давала осадку и до конца своих дней сохраняла правильную квадратную форму. Эти производственные секреты знать совсем необязательно. Зато при выборе наряда не лишним будет знание, что лучшими шалями считаются восстановленные по старинным рисункам. Допустим, шаль «Молитва» не сходит с производства второй век, «Розы на снегу» возобновились в 1951 году и популярны так же, как в позапрошлом веке. На мой взгляд, их жалко носить, можно только любоваться. Недаром за эти вещи Яков Лабзин собрал мешок наград со всех выставок, которые тогда существовали в России и Европе, а в 1881 году получил высочайшее звание поставщика Государыни Великой Княгини Александры Петровны, невестки Николая I.

К началу ХХ века «Товарищество мануфактур» Лабзина и Грязнова было самым крупным предприятием России по выпуску шерстяных платков и шалей. Там работало свыше 2000 человек (сейчас 800). Имущество «товарищества» оценивалось в 4 млн 300 тыс. царских рублей. Значительную часть прибыли партнеры использовали на благотворительные цели. При жизни Грязнов мечтал о строительстве монастыря в Павловском Посаде. Сам не успел, Покровско-Васильевский монастырь, действующий и поныне, семейство Лабзиных построило уже после потери друга.

(фото: РИА "Новости")

После революции мануфактуру Лабзина и Грязнова национализировали, она стала называться «Старо-Павловской фабрикой № 11 государственного камвольного треста ВСНХ». Розы и другую буржуазную дребедень из ассортимента выкинули, переориентировавшись на темы революции, коллективизации и индустриализации. Но почему-то даже идейные женщины не хотели носить на плечах Днепрогэс и колхозное поле. Московские власти нашли способ с этим справиться. В 1920 году состоялся показательный суд над «святошами и эксплуататорами» — бывшими владельцами мануфактуры. Заодно был вынесен обвинительный приговор их наследникам и продолжателям дела.

В попытках сделать из головного убора идеологический инструмент советская власть не была оригинальной. Прежде на московских фабриках весьма успешно печатались платки, посвященные 300-летию дома Романовых, 100-летию Отечественной войны 1812 года. В 1896 году, к коронации Николая II, на Даниловской мануфактуре в Москве были изготовлены специальные платки «въ память народного праздника». Их раздавали на Ходынке вместе с кружками — бесплатно. При Сталине такой щедрости не было. Платок с его ликом, выпущенный в 1947 году к 30-летию советской власти, вывешивали в идеологических учреждениях строго под роспись.

В Первую мировую войну на Даниловской мануфактуре в Москве огромным тиражом была выпущена шаль с напечатанным уставом караульной службы и подробной инструкцией по сборке винтовки. В Санкт-Петербурге по заказу Красного креста распространялась «перевязочная косынка». В Великую Отечественную войну этот опыт повторили на ситценабивной фабрике Москвы по заказу санитарного управления Красной Армии.

Шали возродились уже после Победы. Хуже они не стали. Дороже — да. Но за такую биографию не жалко и переплатить.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть