Александр Пушкин — «Культуре»: «В наше время главный недостаток есть отсутствие труда»

10.02.2012

Наталия КАМИНСКАЯ

В одном из писем Гоголя, отправленных на родину издалека, есть рыдающие строки: «Как странно! Боже, как странно: Россия без Пушкина…» Однако боль эта, к счастью, оказалась временной, тогда как сам Пушкин вечен. Ни единого дня не жила Россия без Пушкина. Он всегда рядом — близкий настолько, что с ним можно вступить в диалог.

культура: «Александр Сергеевич, разрешите представиться» — так в свое время напросился к Вам на разговор один из талантливейших русских поэтов ХХ века Владимир Маяковский. Не он первый, не он последний. К Вам постоянно обращаются в стихах и прозе, в ученых трудах и в обиходе. Вас изучают в школе, Ваши сочинения растащили на цитаты. Без Вас — никак.

Пушкин: И долго буду тем любезен я народу?

культура: Долго, можете не сомневаться. Именно поэтому газета, которую, смеем надеяться, читают люди просвещенные, жаждет задать Вам ряд вопросов.

Пушкин: Извольте. Я заметил, что самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы всё думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!

культура: Однако, согласитесь, в печати все же время от времени появляются суждения образованных, компетентных людей. Ну хотя бы по вопросам искусства.

Пушкин: В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти ученых произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды долгих изучений и терпеливых разысканий. Что же из того происходит? Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов, приноровлением модных понятий к старым давно известным предметам и пр.

культура: Многие недовольны нашей критикой. У нас любят только тех, кто расточает похвалы.

Пушкин: Неудовольствие их несправедливо. Ученый человек, занятый своим делом, погруженный в свои размышления, не имеет времени являться в общество и приобретать навык к суетной образованности, подобно праздному жителю большого света. Мы должны быть снисходительны к его простодушной грубости, залогу добросовестности и любви к истине. Педантизм имеет свою хорошую сторону. Он только тогда смешон и отвратителен, когда мелкомыслие и невежество выражаются его языком.

культура: Что тогда говорить о языке прочего народонаселения? Наш «великий, могучий» (выражение выдающегося русского писателя Ивана Тургенева, того самого, что имел счастье, будучи студентом, столкнуться с Вами в дверях у издателя Плетнева) засорен иностранными словами. Родная речь переполнена «трендами» и «брендами»…

Пушкин: Шишков, прости: не знаю, как перевести.

культура: ...«мониторингами» и «тимбилдингами»…

Пушкин: Но панталоны, фрак, жилет, всех этих слов на русском нет.

культура: ...нелитературными оборотами и даже откровенной бранью.

Пушкин: Ну это не страшно. В моем «Борисе» бранятся по-матерну на всех языкцах. Это трагедия не для прекрасного полу.

культура: Не означает ли это, что русский язык сам себя калечит, но сам же себя и лечит, и что литератор волен, не заботясь о приличиях, использовать все его пласты?

Пушкин: Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.

культура: Всякую ли мысль и в любом ли выражении можно преподнести столь не безразличному Вам слабому полу? Хотя нынче неизвестно, какой из двух полов слабее.

Пушкин: Одна дама сказывала мне, что если мужчина начинает с нею говорить о предметах ничтожных, как бы приноравливаясь к слабости женского понятия, то в ее глазах он тотчас обличает свое незнание женщин. В самом деле: не смешно ли почитать женщин, которые так часто поражают нас быстротою понятия и тонкостию чувства и разума, существами низшими в сравнении с нами! Это особенно странно в России, где царствовала Екатерина II и где женщины вообще более просвещены, более читают, более следуют за европейским ходом вещей, нежели мы, гордые бог ведает почему.

культура: Вот бы отправиться вместе с Вами в современный театр. Между прочим, там можно увидеть и «Бориса Годунова», и «Маленькие трагедии», и Ваши повести, и Ваши поэмы.

Пушкин: Я что-то в милости у русской публики.

культура: Интересно, узнали бы Вы свои сочинения, сидя нынче в партере? И как отнеслись бы к современному репертуару?

Пушкин: Вообще наш театр представляет странное противоречие с самим собою: почти весь репертуар наших комедий состоит из подражаний французам, и, несмотря на то, именно те качества, которые отличают комедию французскую ото всех других: вкус, приличие, остроумие, чистота языка и все, что принадлежит к необходимостям хорошего общества, — все это совершенно чуждо нашему театру. Наша сцена, вместо того чтобы быть зеркалом нашей жизни, служит увеличительным зеркалом для одних лакейских наших, далее которых не проникает наша комическая муза. В лакейской она — дома, там ее гостиные, и кабинет, и зала, и уборная; там проводит она весь день, когда не ездит на запятках делать визиты музам соседних государств, и чтобы русскую Талию изобразить похоже, надобно представить ее в ливрее и в сапогах.

культура: А что же наша публика? Ведь, как говорят экономисты, спрос рождает предложение?

Пушкин: Значительная часть нашего партера (то есть кресел) слишком занята судьбою Европы и отечества, слишком утомлена трудами, слишком глубокомысленна, слишком важна, слишком осторожна в изъявлении душевных движений, дабы принимать какое-нибудь участие в достоинстве драматического искусства (к тому же русского). И если в половине седьмого часу одни и те же лица являются из казарм и совета занять первые ряды абонированных кресел, то это более для них условный этикет, нежели приятное отдохновение. Ни в каком случае невозможно требовать от холодной их рассеянности здравых понятий и суждений, и того менее — движения какого-нибудь чувства. Следовательно, они служат только почтенным украшением Большого каменного театра, но вовсе не принадлежат ни к толпе любителей, ни к числу просвещенных или пристрастных судей.

культура: Между тем именно подобные высокие господа предлагают финансировать наши театры, исходя из числа зрителей в зале – чем их больше, тем и денег больше дадут.

Пушкин: Довольно будет, если скажу, что невозможно ценить таланты наших актеров по шумным одобрениям нашей публики.

культура: Стало быть, люди наши как были не просвещены в своей массе, так и остались? Но в России давным-давно введено обязательное среднее образование. И о совершенствовании высшего власти неустанно пекутся — реформы, реформы…

Пушкин: Чины сделались страстию русского народа... В других землях молодой человек кончает круг учения около 25 лет; у нас он торопится вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо 30-ти лет быть полковником или коллежским советником. Он входит в свет безо всяких основательных познаний, без всяких положительных правил: всякая мысль для него нова, всякая новость имеет на него влияние. Он не в состоянии ни поверять, ни возражать; он становится слепым приверженцем или жалким повторителем первого товарища, который захочет оказать над ним свое превосходство или сделать из него свое орудие.

культура: Давайте поговорим о Ваших нынешних собратьях по перу. Отчего у нас нет гениев и мало талантов?

Пушкин: Где же бывает много талантов! Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй.

культура: Ну так представьте, в прагматичном ХХI веке в России все так же много пишут: и стихи, и прозу, и пьесы.

Пушкин: Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслию.

культура: Смелость-то есть, с изобретениями хуже. Нам кажется, что все уже изобретено, и остается реконструкция, деструкция, парафраза, циническая усмешка, и уже не отличить добра от зла.

Пушкин: Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока! Поэзия выше нравственности.

культура: И это сказали Вы, который всю свою жизнь был мучим цензурой. Впрочем, все Ваши будущие российские собратья по перу претерпевали те же мучения вплоть до последнего десятилетия ХХ века. Выходит, у русского писателя вырабатывался «ген» гордости и сопротивления?

Пушкин: Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc... Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение.

культура: Древние китайцы говорили: «Не дай Бог жить в эпоху перемен». Беседую с Вами как раз в такие времена. Да и при Вашей жизни перемен хватало…

Пушкин: Устойчивость — первое условие общественного благополучия. Как согласовать ее с бесконечным совершенствованием?.. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества.

культура: Есть старинная пословица: «Закон, что дышло, куда повернешь, туда и вышло». То же самое можно сказать и об истории. Вышло так, что все последующие идеологи переписывают нашу историю в пику предыдущим.

Пушкин: Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! Образованный француз или англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка… Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, то есть историей отечества… Конечно, есть достоинства выше знатности рода, именно: достоинство личное... Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, может быть, все наши старинные родословные. Но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими именами?

культура: Александр Сергеевич, Вы и вправду — «наше все». Всякий готов, чуть что, заручиться Вашей поддержкой. Например, консерватор или почвенник с их неприятием Запада.

Пушкин: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству.

культура: Иной Ваш брат, современный литератор, готов упрекать книгочея за любовь к иностранной литературе, а театр — за афишу, состоящую из иноземных пьес.

Пушкин: Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских модисток.

культура: Вот-вот, ведь и нынешний либерал западного толка тоже Вами вооружен. Что Вы ему скажете?

Пушкин: Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство... А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.

культура: Но Вы же сами скептически восклицали: «Зависеть от царя...»?

Пушкин: Я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного.

культура: Какой же закон над Вами?

Пушкин: Ветру и орлу и сердцу девы нет закона.

культура: Александр Сергеевич, простите великодушно за вторжение в область интимную, щекотливую… Главные несчастья Ваши, как ни крути, проистекли из супружества с Натальей Николаевной Гончаровой. Не лучше ли было Вам вовсе не жениться?

Пушкин: Моя смуглая Мадонна ни в чем не виновата. Юность не имеет нужды в at homе, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу — тогда удались он домой.

культура: Можно ли попросить у Вас автограф для читателей нашей газеты?

Пушкин: Так я ведь, кроме гусиных перьев, иных не признаю…

культура: А мы нарочно запаслись.

Пушкин: В таком случае – с радостью.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть