Ванька Каин и развратная женщина

03.02.2012

Дмитрий САВОСИН

К нам возвращается «низовая» литература XVIII века

Своего рода исповедь русского «третьего сословия» — целый пласт отечественной культуры, нынешнему широкому читателю почти неизвестный.

Однажды на представлении в Первом публичном театре при Московском университете молодого актера, произносившего длинный трагический монолог, одолел приступ насморка. Отойдя в сторонку, он шумно «ударил соплей оземь», после чего вернулся на авансцену и преспокойно продолжил с того же места. Молодости прощается многое — а Московскому университету тогда едва ли стукнул десяток лет, и он был «сопливее» своих студентов. Некий искушенный западный дипломат не постеснялся пристыдить вульгарного трагика: у нас в Европе так не делают-с! На что получил бойкий ответ: а вот у нас нравы простые, народные, и повелось так еще со времен новгородского веча...

Герой этой истории — Михаил Чулков (1743–1792), русский писатель-просветитель. Солдатский сын, один из первых безродных русских студентов. Впереди у него многое — лакейская должность, проба пера, писательская деятельность и издание журналов «И то и се» и «Парнасский щепетильник», составление медицинских и юридических справочников и энциклопедии русских суеверий… и продвижение, непрерывное продвижение по службе, так что успешную и плодовитую жизнь он завершил в чине надворного советника. Легко угадать в Чулкове просвещенческий тип Фигаро, честолюбивого простолюдина, авантюриста, твердо знающего, что рассчитывать приходится только на себя и свой талант. Оттого и непомерно услужлив: где пыль с барина смахнет, где, улучив момент, ввернет без лести комплимент, а может и правду сболтнуть ненароком… Что и отразил сам в романе «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины», который недавно вернуло читателю издательство «ЭКСМО».

Подзаголовок может сбить с толку тех, кто успел привыкнуть к образцам переводной эротической литературы «века Просвещения» — от Джона Клеланда до маркиза де Сада. Но в этой истории служанки-госпожи, простой сержантской вдовы, одержимой вполне понятным желанием пробиться в жизни и потому цепляющейся за мужчин, важно не эротическое, а остросоциальное, подчас гротескное изображение быта «третьего сословия», Чулкову хорошо известного. Это самый натуральный русский плутовской роман, с западными образцами которого студиозус, изучавший «риторику и элоквенцию», уж наверное, был знаком. Как и с «низовым» слоем жизни сословия второго, духовного, чему свидетельством — его забавные сказки из обители святого Вавилы, сборник анекдотов из монастырской жизни. Это уже литература совсем простая, народная, вроде той, какую разносили вместе с ситцем и парчой коробейники на потеху городским купчикам, ремесленникам и их грамотным скучающим женушкам.

Впрочем, городские обыватели читывали повести и иного жанра, до которых падки в любые времена. Герой другой книги, вышедшей в том же «ЭКСМО», — «Ванька Каин» — для XVIII века имя столь же громкое, как Емельян Пугачев. Тут читатель попадает в детективный мир старинной уголовщины, колоритный и страшноватый.

Еще и сегодня можно услышать, что Ванька Каин — этакий русский Робин Гуд: благородный разбойник и поэт, грабивший только богатых и помогавший бедным... Образ, созданный писателем Матвеем Комаровым, куда сложнее. Настоящий бандит, любивший покуражиться, не знавший жалости, зато явно не обделенный широтой натуры, которая подчас и проявлялась в своеобразном «благородстве», Ванька Каин, едва почуяв, что запахло жареным, пришел с повинной в полицию, заявив о готовности помогать правосудию. И ему позволили стать сыщиком, да что там — начальником команды московских сыскарей! Судя по тексту Комарова, «своих» Ванька сдал несколько сот человек и зажил припеваючи. Механизм коррупции одинаков во все времена — и отнятое у воров Каин преподносил чиновникам-покровителям, чтобы окончательно «отмыться» от остававшихся подозрений. «Вот как судьба играет счастьем человеческим, — с меланхолической иронией замечает Матвей Комаров, — облеченную в худую одежду добродетель она безрассудно топчет, а на бесчестных и разными пороками наполненных людей смотрит приятными глазами». Покачаем головою и мы — каков удалец! На удали и погорел: осмелев, увез насильно жену подъячего. Такого откровенного издевательства над своей иерархией административная система, сквозь пальцы взиравшая на взятки из награбленного, простить не смогла: ему вырвали ноздри, выжгли на лбу и щеках слово «воръ» и отправили на каторгу.

Под одной обложкой с Каином — анонимный роман «Несчастный Никанор». Тут рассказывает о своих горестях низовое служилое сословие. Есть любовь — юноша влюбляется в прекрасную плачущую незнакомку, пастушеские мотивы, драка прапорщика с кондуктором (инженерных войск, разумеется). И трагический конец после непреодоленной разлуки — красавицу насмерть забивает ее дядя-злодей, чтобы присвоить себе ее наследство. И жалобная эпитафия: «Но, только вспомянув тебя в последний раз, лишилась света. По смерть была тебе верна твоя злосчастная Анета»...Мы привыкли к тому, что XVIII век — время громобойных державинских од, елейной слащавости Дмитриева, пламенного тираноборчества Радищева, словом, литературы высокой, дворянской, стоящей на котурнах. А тут — широкая панорама совсем другой жизни, и она, оказывается, бывает куда ближе жизни современной.

Недавно отметили юбилей великого Ломоносова. Вспомнили, что его жизнь сама по себе — настоящий авантюрный роман. Не вспомнили только его личного секретаря, чье имя тоже осталось в веках. Пиит-матерщинник Иван Барков (1732–1768) недавно удостоился издания в престижной серии «Библиотека поэта». Что-то есть в этой живописной парочке от умного, талантливого и смелого Дон Гуана и пронырливого, но простодушного Лепорелло. В народном сознании они такими и остались: пока Ломоносов глубокомысленно смотрел в астролябию, Барков пьянствовал, чревоугодничал, таскался по борделям, успевая при этом слагать вирши и переводить для Академии наук, пока не упал замертво в хлеву, произнеся пред кончиною легендарную фразу: «Жил грешно и умер смешно».

Нет, не просто «Луку Мудищева» создал Иван Барков. «Видал ли, сколь обед бывает жирной вреден, Где всяк из-за стола встает смущен и бледен? ...Питомства по сему ищи чрез труд прилежный. Кто в гору от сластей ползет и телом нежный, Не сладки устерсы и карпы для того!» — невероятно смешны, невероятно талантливы сделанные Барковым переводы сатир Горация. Так явно в них стремление сбросить с котурнов классическую строгую латынь, сблизить ее с простонародным русским языком, и подражающим барскому выговору, и пародирующим его. А как забавны матерные оды и вирши! То, что бывает столь унизительным в обыденной жизни, под пером поэта наполняется массой эротических эмоций — живых, озорных, часто трогательных. Это уже напрямую пробивают дорогу в большую словесность «низовые сословия», ища свое место еще в допушкинском, еще формирующемся русском языке, на котором изъяснялись «целовальник и чумак, и фабришной, и бурлак, трубачист, профос, погонщик, и подъячей, и извощик».

Не сложилось. Русская литература следующего столетия оказалась почти сплошь дворянской, выковала современный русский язык и высочайшим своим качеством затмила все, что было до нее. Но картина быта и нравов городских сословий, какую дал русский век Просвещения, полна столь чудесной наивности, фривольности, напыщенности, что забыть эти произведения было бы несправедливо. Пусть они продолжают жить.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть