«Хроники Раздолбая»

21.05.2013

Павел САНАЕВ

В конце мая в издательстве «АСТ» выходит книга Павла Санаева «Хроники Раздолбая». Типичный подросток начала 90-х слоняется по улицам в компании двухкассетника и усатого одноклассника Маряги, цитирует дневники Тани Савичевой, валясь пьяным в чужой ванной, выслушивает нудные нотации отчима, которого даже не знает как называть. Ранимый и колючий, Раздолбай заставляет читателя вспомнить себя в переходном возрасте, посмеяться, а местами испытать неловкость. Энциклопедия взросления от автора нашумевшей повести «Похороните меня за плинтусом» явно не претендует на то, чтобы остаться в истории литературы. Зато это отличный вариант чтения на отдыхе или в метро.

11 августа 1990 года Раздолбай проснулся чуть раньше обычного — в полвторого дня. Солнце за окном было жаркое и белое. Над асфальтом Садового кольца висел синеватый от грузовой гари воздух. Люди давно ходили по улицам, потели, и устало вздыхали. А Раздолбай только открыл глаза. От долгого, тяжелого сна его чувства как будто затупили чем-то увесистым. Он полежал, понял, что заснуть больше не получится, и поплелся на кухню затачивать отупевшие чувства крепким кофе.

На следующий день Раздолбаю исполнялось девятнадцать. Родители, точнее мать и отчим, заранее сделали ему подарок и уехали на книжную ярмарку во Францию, чтобы утром бродить в золотистом парижском тумане, удивляться магазинам и представлять книги крупного советского издательства, директором которого отчим работал большую часть жизни.

<…> Родного отца Раздолбай не знал. По воспоминаниям матери, папа считался весельчаком, но семейная жизнь и рождение сына засушили его веселость на корню. <…>

— Тоска-а-а… — Протянул как-то отец, глядя на ползающего в манежике Раздолбая и сидящую рядом с книжкой мать. — Вот же тоска беспросветная! Удавиться что ли?

— Ну, удавись, — ответила мать, не отрываясь от книжки.

Отец вышел из комнаты, снял на кухне бельевую веревку и, привязав ее к верхней петле входной двери, сноровисто смастерил петлю.

— Галь! — позвал он. — Поди сюда!

— Зачем?

— Ну, поди, покажу чего.

Мать подошла. Отец накинул петлю на шею и, сказав: «Вот тебе!», повалился плашмя. Веревка лопнула, как струна, придушенный отец врезался подбородком в ящик для обуви и сломал себе челюсть. В больнице ему связали зубы проволокой, мать каждый день носила туда бульоны и протертые супы, а когда челюсть срослась, подала на развод.<…>

До пяти лет они жили вдвоем. Мама уходила на работу и оставляла его с нянечкой — безответной старушкой, которую Раздолбай бил по спине деревянной лопаткой и обстреливал из пластмассовой пушки разноцветными ядрами. Неприязнь объяснялась просто: путая причину и следствие, Раздолбай думал, что мама уходит, потому что с ним должна побыть эта скучная бабка. Недоразумение лишило бы старушку остатков здоровья, но мама объяснила ему в чем дело, и в заключение добавила:

— Если я не буду ходить на работу, что ты будешь жрать?

Слова «жрать» и «работа» слились было в сознании Раздолбая в одно целое, но тут появился дядя Володя. Он женился на маме, перевез их в свою трехкомнатную квартиру на Садовом кольце, а зарабатывал так много, что маме можно было ничего не делать и при этом жрать сколько угодно. Работать мама, однако, не бросила. Она была музыкальным педагогом, любила свое дело и на предложение сидеть дома с ребенком ответила отказом. На работу она, впрочем, ездила теперь на такси. Расходы на транспорт превышали ее зарплату, и дядя Володя со смехом говорил, что она единственный человек, который работает и еще за это приплачивает. <…> Первое время Раздолбай относился к дяде Володе как к постороннему, и ему даже не приходило в голову, что они с мамой живут в его доме. <…> Чтобы вразумить его, Раздолбай выбрал момент, когда отчим болел, и положил ему спящему под подушку заведенный будильник. Он ожидал, что дядя Володя покорно засмеется, признавая августейшее право шутить над собой подобным образом, но крепко получил по шее и побежал искать заступничества у мамы. От нее получил еще сильнее, и стало ясно, что дядя Володя не посторонний, и с этим нужно считаться.

<…> Больше всего дядя Володя стремился искоренить в нем эгоизм и собственно раздолбайство. Эгоизмом отчим считал хроническое неумение думать о других.

— Было шесть сосисок. Почему тебе четыре, маме две, а мне х...р? — спрашивал он, не обнаружив в холодильнике ужина, на который рассчитывал.

— Я думал, директоров на работе кормят! — оправдывался Раздолбай, не забывая обходить коварные «ты-вы».

— Ты бы еще дверь на ночь запер, может нас там и спать укладывают, — говорил дядя Володя, и Раздолбай, стыдливо хихикая, клялся следить отныне, чтобы еды в холодильнике оставалось ровно на троих. Клятвы, однако, не мешали ему съесть на следующий день банку соленых огурцов, припасенную мамой для новогоднего салата, или растащить блок мятной жвачки, купленный отчимом для борьбы с голубым сигаретным змием.

Раздолбайство приемного сына беспокоило дядю Володю больше, чем его эгоизм. До восьмого класса он прилично учился, вовремя приходил с улицы, а в свободное время кропотливо клеил модели самолетов, или печатал в ванной нащелканные «Зенитом» фотографии. К десятому классу он прочно утвердился на тройках, понятия не имел, что делать после школы, а вместо фотографий и самолетов увлекся тяжелым роком и гулянием до двенадцати ночи с Марягой, ставшим лучшим другом после появления у Раздолбая двухкассетного магнитофона.

<…> Дядя Володя переживал за приемного сына как за любимую команду, проигрывающую 2:1 в полуфинале. <…>

— Я позволю себе ударить тебя только в одном случае — если ты попробуешь спиртное, — заканчивал беседу дядя Володя и задумчиво добавлял, — может быть, я даже сломаю тебе руку.

Несмотря на угрозы отчима, спиртное Раздолбай попробовал и по достоинству оценил. В середине десятого класса, когда родители уехали на три дня, он радостно откликнулся на предложение четырех одноклассников распить на квартире Маряги бутылку медицинского спирта. На закуску купили триста граммов любительской колбасы и две пачки пельменей. Спирт перелили в большую бутыль, разбавили водой и долили терпким самодельным вином из черноплодки. <…> Брать рюмки Маряга запретил по конспиративным соображениям.

— Рюмки пыльные, «черепа» в пять с работы придут, увидят — чистые, сразу поймут, что пили, — объяснил он. <…> Раздолбай резво ушел в отрыв и очень скоро лежал в ванной на приготовленной к стирке куче белья, цитируя дневник блокадницы Тани Савичевой, запавший в память на давнем уроке истории.

— Лека умер… Дядя Вася умер… Дядя Леша умер… Мама...

Сказать «мама умерла» Раздолбай из суеверного страха не смог и переиначил дневник по-своему.

— Мама осталась жива! — крикнул он, попытавшись встать, но тут же повалился обратно, увлекая за собой таз с замоченными лифчиками.

— Пятый час, уводите его скорее! — суетился Маряга.

— Куда вести? Он идти не может!

— Хоть на лестницу!

На лестнице овеянный сквозняком Раздолбай осознал свою беспомощность и жалобно попросил:

— Чуваки... Вы только не бросайте меня.

В то время в разгаре была антиалкогольная кампания, и в отделение милиции можно было угодить за один только запах спиртного — что говорить про Раздолбая, который не только не стоял на ногах, но даже ничего перед собой не видел. Двое приятелей нацепили на рукава красные повязки дежурных по столовой, и, прикинувшись дружинниками, потащили безнадежно поникшего его окольными путями к дому.

— Вы меня не туда ведете, идиоты! — отчаянно кричал Раздолбай, не узнавая дороги и чувствуя, что полностью находится в чужой власти. — Вы все пьяные, я один трезвый! Вы меня сейчас заведете на окраину Москвы, нам там всем дадут п...! Там лохи с кольями… Зачем вы нас к ним ведете?

<…> Первый раз за долгое время он был счастлив. В скучной жизни сплошь и насквозь состоявшей из постылой школьной рутины появилось что-то новое. Пьянка озарила серые будни, и воспоминания о ней на несколько дней вытеснили грустные размышления о собственной никчемности, предстоящих выпускных экзаменах и необходимости решать, что делать после школы.

Выпускные экзамены Раздолбай не сдал бы даже на тройки. Физика, химия и математика стали неприступной твердыней, пробить которую не удавалось даже с помощью репетитора; по литературе он не прочел и половины произведений; исторические даты и события утекали из памяти как вода сквозь крупное сито. Решив, что будет лучше, если сын сосредоточится на поступлении в институт, мама добыла справку, по свидетельству которой аллергику-астматику Раздолбаю запрещались в период весенне-летнего цветения любые нагрузки. <...> Стройный ряд троек нарушали четверка по английскому языку и насмешливая пятерка по начальной военной подготовке. <...>

— Господи, как же я его упустил! Что же я им не занимался совсем! — почти застонал отчим. — Что тебе нравится делать? Что ты лучше всего умеешь? Что у тебя получается?

— Не знаю… — сокрушенно вздохнул Раздолбай и, лишь бы от него отстали, выдавил. — Рисовать. <...>

Он отправился в свою комнату, чтобы извлечь из-под кровати старый фибровый чемодан, в котором хранились его детские рисунки.

Дружба с карандашами началась у Раздолбая в шесть лет, когда его положили в больницу с подозрением на аппендицит. Тогда он увидел в игровой комнате выставку детских рисунков на тему «Миру — Мир» и решил добавить к ним что-нибудь от себя. Картинку «наш ответ копеталистам» он нарисовал сразу после завтрака, а после обеда маму Раздолбая уже вызвала на разговор больничная воспитательница со звучным именем Геула Владленовна.

— Мне кажется, вам нужно серьезно заняться мировоззрением вашего мальчика, — сказала она и положила на стол рисунок, где был изображен «копеталист» в цилиндре и длиннополом сюртуке, карманы которого были набиты атомными ракетами. Такие «копеталисты» часто встречались в газетных карикатурах, и в этом образе не было ничего крамольного. Но над головой «копеталиста» висела на ниточке огромная бомба, а к ней стремительно подлетал белый голубь с надписью СССР на крыльях. В клюве голубя были зажаты ножницы.

— Вы понимаете, что ваш ребенок изображает наше миролюбивое государство агрессором? — пояснила воспитательница, понизив голос до полушепота. — Видите, какая здесь просматривается подоплека?

— Ему шесть лет, что он может смыслить в таких вещах! — испуганно запричитала мама. <...>

В следующий раз Раздолбай взялся за рисование в первом классе. Одноклассники играли на переменах в пластмассовых индейцев, а у него таких игрушек не было. Чтобы не быть в компании лишним, он вооружился фломастерами и нарисовал в тетради сцену жестокого убийства одинокого ковбоя тремя команчами. Ковбой успевал подстрелить одного команчи из револьвера, но другие индейцы одновременно пронзали его грудь копьем и сносили голову томагавком.

— Зекинско! — в один голос воскликнули друзья, и за одну перемену Раздолбай стал кумиром.

<...> Схоронив свое творчество в старом фибровом чемодане, Раздолбай не думал, что спустя девять лет эксгумирует его, пытаясь найти свое место в жизни. Он смахнул с чемодана пыль, щелкнул замками из помутневшей латуни, поднял крышку и понял, что подставился.

— Решаем серьезный вопрос — выбор института, профессии, а здесь… — Досадовал он, перебирая рисунки. — Роботы с пулеметами, пираты с алебардами… Тьфу, детский сад! Только «аэровафли» не хватает!

Картинки, рассчитанные на восторг первоклассников, не могли впечатлить родителей настолько, чтобы они отнеслись к ним серьезно — это было понятно. Но еще понятнее стало Раздолбаю, что ничего кроме рисования у него в жизни не получалось. Отступать было некуда. Он нашел на дне чемодана карандаш и точилку, перевернул один из рисунков, и за десять минут набросал на чистой стороне листа портрет Александра Блока, гипсовый бюстик которого прижимал к буфету стопку коммунальных счетов. Еще через пять минут будущее его считалось решенным.

— Год будет заниматься с правильным репетитором и поступит в Суриковский институт, — твердо заявил дядя Володя, пораженный, что приемный сын оказался способным художником, а не конченым лоботрясом.

— Володенька, а потом-то что? Портреты на Арбате писать? — усомнилась в правильности решения мама.

— Потом пойдет ко мне в издательство. У хорошего иллюстратора до трехсот рублей в месяц оклад.

<...> Жизнь снова стала определенной, но неожиданно одинокой. До начала новой учебы оставалось три месяца. Друзья-одноклассники большей частью поступили в институты сразу после школы и дружили теперь со своими студенческими компаниями. Кто не поступил, как Маряга, отправились топтать кирзу. Сдав экзамены, Раздолбай с огорчением обнаружил, что ему не с кем отметить поступление, не с кем пойти гулять, не у кого добыть новую магнитофонную запись. От скуки появилась привычка спать допоздна, и он стал просыпаться далеко за полдень.

— Вставай! Смотри, что творится! — кричала ему мама, прикованная к утренним телерепортажам со съезда народных депутатов.

Раздолбай мычал и закрывался от ее голоса одеялом. Мама влетала в комнату, трясла его за плечо и кричала что-нибудь вроде:

— Впервые прямой репортаж, как ты можешь не смотреть это?! Сахарова, гниды, захлопали, так им другие врезали! Ты что, не понимаешь, что страна меняется?! Ленивый нелюбопытный придурок! Спи! Всю жизнь проспишь! <...>

Раздолбай накрывался подушкой и продолжал спать. Ему было абсолютно неинтересно, кого там захлопали, кому врезали, и какому большинству что сломали. Он стал спать до двух, а то и до трех часов дня, и мама больше не будила его — привыкла.

11 августа 1990 года Раздолбай проснулся чуть раньше обычного, потому что подарком родителей ко дню рождения была путевка в юрмальский дом отдыха «Пумпури», куда вечером предстояло отправиться. <…> Раздолбай перелил кофе в чашку, сделал большой глоток и вдруг… совершенно неожиданно ощутил себя взрослым. Это чувство возникло из ниоткуда, словно в эфире кто-то переключил канал, по которому транслировалась его жизнь.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть