Солнечный удар

24.05.2013

Никита МИХАЛКОВ, Владимир МОИСЕЕНКО при участии Александра АДАБАШЬЯНА

95 лет назад начался исход из России великого писателя Ивана Алексеевича Бунина. Путь в эмиграцию оказался долгим: летом 1918-го — из Москвы в Одессу, в феврале 1920-го — на Балканы, затем — во Францию.

В Париже, помимо прочего, была опубликована пронзительная дневниковая книга Бунина «Окаянные дни» и создан шедевр, пожалуй, венчающий его творчество, — небольшой рассказ «Солнечный удар».

Соединить эти — казалось бы, абсолютно разнородные — вещи взялся Никита Михалков, работающий над фильмом «Солнечный удар». Сейчас картина находится на стадии постпродакшна. Съемки велись во Владимирской области, в Швейцарии — на берегу Женевского озера, в Одессе, в павильонах «Мосфильма». Из 127 часов отснятого материала предстоит смонтировать двухчасовую полнометражную ленту, а также телеверсию. В главных ролях — молодые, не известные публике актеры: Мартиньш Калита из Латвии и студентка Щепкинского театрального училища Виктория Соловьева.

Студия «ТРИТЭ Никиты Михалкова» пока не объявляет о дате релиза. Тем интереснее возможность, которая предоставляется читателям «Культуры»: вы можете познакомиться с фрагментом сценария. И даже по этому отрывку ощутить, что нас ждет большое, честное и горькое, кино о сломе эпох, крахе миров, великой русской трагедии, сложившейся из миллионов отдельных исковерканных судеб. Ну, и конечно, о любви.

1920 ГОД. СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Краснофлотец с биноклем рассматривает с вышки территорию лагеря. Видит группу казаков, стоящих кружком вокруг самодеятельного цирюльника, стригущего своего товарища огромными овечьими ножницами. Мимо них проносится белый с рыжими пятнами пойнтер. Добегает до колючей проволоки и кидается назад к хозяину — подпоручику-аристократу.

Бинокль скользит дальше и останавливается на серой фуражке, которая так близко, что занимает весь обзор бинокля. Краснофлотец подкручивает фокус в тот момент, когда фуражка начинает разворачиваться и перед взглядом краснофлотца возникает лицо поручика. Он смотрит прямо в бинокль, потом медленно отворачивается. Серая его фуражка постепенно светлеет; вот она уже совсем белая в ослепительном солнце. Поручик вновь поворачивает голову. Его серые с выгоревшими ресницами глаза на молодом лице смотрят из-под козырька фуражки прямо в бинокль. Время от времени изображение становится нерезким, словно перед окулярами колышется легкая прозрачная материя.

СРЕДНЯЯ ПОЛОСА РОССИИ. 1907 ГОД. ПРИСТАНЬ НА ВОЛГЕ. ПАРОХОД. ДЕНЬ

Это шарф, тонкий, газовый, светло-голубой, свободно повязанный вокруг шеи молодой женщины. Лица ее мы не видим. С верхней палубы парохода в большой капитанский бинокль она рассматривает людей на пристани. Убирает бинокль от глаз, и теперь пристань становится далекой и маленькой.

Поручик, с небольшим саквояжем в руке, звякая кавалерийскими шпорами, поднимается вместе с другими пассажирами на «Самолет».

И вновь лицо поручика совсем близко, и вновь он, словно вздрогнув отчего-то, смотрит прямо в стекла бинокля.

Наконец, мы видим ее. Она, отняв бинокль от глаз, медленно идет вдоль борта. Ветер шевелит широкие поля ее соломенной шляпы и раздувает длинный газовый шарф. Поручик неотрывно смотрит на нее.

Юнкер (голос за кадром): Господин капитан! Господин капитан!

1920 ГОД. СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Снова краснофлотец со своей вышки видит в бинокль серую фуражку, которая медленно поворачивается к нам, но тут все изображение закрывает чья-то спина.

Матрос отнимает бинокль от глаз, видит подошедшего к поручику портупей-юнкера, который что-то горячо тому объясняет, указывая на Георгия Сергеевича, одиноко сидящего за столом с красной скатертью.

Поручик встает и идет к столу.

СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Георгий Сергеевич отрывается от бумаг, поднимает глаза на поручика. Поручик молча стоит у стола, смотрит на гору срезанных погон — офицерских, казачьих, флотских.

Поручик: Как все это случилось?

Георгий Сергеевич: Простите?

Поручик: Нет, ничего.

Георгий Сергеевич (протягивая поручику карточку): Заполните. Вопросы несложные и их немного. Внизу поставьте подпись и число не забудьте.

Поручик: А какое сегодня число?

Георгий Сергеевич (вздохнув): 24 октября 1920 года. Воскресенье.

Поручик: Воскресенье?

Георгий Сергеевич: Воскресенье не надо писать.

Поручик, склонившись над столом, заполняет анкету.

СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Территория уже зарегистрировавшихся. Она также обнесена колючей проволокой, здесь толпятся офицеры, солдаты, казаки. Теперь они под самым склоном, уходящим куда-то ввысь и застроенным какими-то остатками оборонительных сооружений. Все напряжены — никто не понимает, что их ждет — и оттого каждый занят каким-то мелким, по большей части бессмысленным делом. Морской офицер (лет 25-30) старательно обстругивает перочинным ножиком веточку. Есаул, высокий и худой (лет 40), складывает из тетрадного листка кораблик.

Полковник, вынув из кармана носовой платок, в который были завернуты его погоны, тщательно протирает им руки.

Полковник (как бы сам себе): Ну, вот и славно. И славно! Зарегистрировались, теперь бы только эвакуации дождаться. И все! В Саратов!.. Эх, хорошо бы в Саратов...

Ротмистр (злобно хмыкнув): В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов... Как бы вам вместо Саратова, господин Фамусов, в ящик не угодить! (понизив голос) Вы только посмотрите, сколько нас, и сколько их, этих... Да мы их за десять минут, всех...

Полковник (испуганно): Да Господь с вами! Послушайте! Ну, что вы все мутите? Зачем вы вообще сюда пришли с такими настроениями? Сами пришли, заметьте! Сами зарегистрировались, они вам даже погоны оставили...

Ротмистр: Спасибо! В ножки кланяюсь! Оставили! Теперь куда прикажете их целовать, чтобы разрешили жить там, где хотим? И делать, что хотим?

Подпоручик: И что же мы хотим?

Ротмистр: А какое им дело, что я хочу?

Морской офицер: Позволю себе напомнить, под чем мы все, и вы, господин ротмистр, подписались. Что всякому, кто не пожелает работать в социалистической России, дадут возможность уехать за границу. Стало быть, вот, чего мы все хотим — уехать.

Ротмистр: А если я за границу не хочу? И работать на такую Россию не желаю! Хочу в какой-нибудь Царевококшайск уехать и в лесу жить!

Подпоручик: И что же вы, царевококшаец, будете там делать?

Ротмистр: Кому какое дело? На дереве буду сидеть! В лесу!

(подпоручику) А отчего вы на меня так смотрите?

Подпоручик: И как же я на вас смотрю?

Ротмистр: Так, знаете-ли... Сверху вниз.

Подпоручик: Ну, вы уж простите, но только снизу вверх я на вас буду смотреть, когда вы на дереве усядетесь. В лесу.

Есаул: Булонском.

Подпоручик: И в погонах.

Ротмистр хотел что-то ответить, но не успел — к ним подбежал молоденький юнкер в крайней степени радостного возбуждения.

Юнкер: Всё, господа! Кажется, разрешат!

Ротмистр: Чего это вам разрешат?

Юнкер: Не мне, всем нам! Фотографию сделать. Нужно только подготовиться хорошо, у меня только одна пластина.

Ротмистр: Господи, а это еще зачем?

Полковник: Затем, что это прекрасная идея! Сделать такую общую фотографию, так сказать, апофеоз примирения.

СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Георгий Сергеевич заканчивает читать анкету поручика.

Поручик: Могу идти?

Георгий Сергеевич (продолжая читать): Ступайте. Погоны только, будьте любезны...

Поручик: Да, забыл...

Пробует оторвать погоны руками, сначала с одного плеча, потом с другого. Безуспешно.

Георгий Сергеевич, не отрываясь от чтения анкеты, пододвигает ему ножницы.

Георгий Сергеевич: Вам помочь?

Поручик: Сам пришил, сам решил, сам пришел. Самому и резать.

Поручику приходится изворачивать шею, до предела скашивать глаза, но подцепить ножницами нитки все никак не получается. Георгий Сергеевич, оторвавшись от бумаг, наблюдает за ним.

Георгий Сергеевич: Вы меня о чем-то спрашивали?

Поручик (продолжая возиться с погонами): Да, спрашивал. Хотел понять, как это все случилось, даже нет, когда это все началось?

Георгий Сергеевич: А что вы у нас спрашиваете? Это не мы начали. Это вы у них спросите. У их дедушек, прадедушек. (Кивает на офицеров, издалека наблюдающих за поручиком и Георгием Сергеевичем.) И у ваших.

Поручик широко раскрывает ножницы, подсовывает лезвие под погон и одним движением спарывает, сначала один, потом другой. Кидает в общую кучу.

Георгий Сергеевич встает, кричит куда-то далеко в сторону.

Георгий Сергеевич: Годун! Что у нас там с обедом?

СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Солдаты и офицеры по-прежнему толпятся в загоне, обнесенном колючей проволокой. Юнкер в стороне возится, согнувшись под черным покрывалом у своего фотоаппарата. Выпрямляется, в отчаянии срывает покрывало с головы.

Юнкер: Господа, неужели ничего не получится! Ах, если бы знать заранее!

Подпоручик: Если бы знать заранее, юнкер, мы бы не здесь сейчас с вами фотографировались.

Юнкер: Вот и я об этом. Понимаете, нас много, а смысл в том, чтобы всех было видно. Если встать даже в три ряда — больше нельзя, друг друга закроем — то шеренга получается такая длинная… Нам бы знаете, как в цирке, амфитеатром....

Разговор этот прерывается подошедшими поручиком, Георгием Сергеевичем с пачкой карточек и тремя чекистами, один из которых несет мешок с погонами.

Тут же все кидаются к Георгию Сергеевичу с расспросами:

Полковник: Простите... Господин... или товарищ...

Георгий Сергеевич: Вряд ли я вам уже товарищ, а господином и раньше не был.

Морской офицер: Наши имена из карточек известны, а как к вам обращаться?

Георгий Сергеевич: Георгий Сергеевич.

Поручик: Георгий Сергеевич… А какое у вас будет звание, или там ранг, может быть, или сан?...

Георгий Сергеевич коротко смеется.

Георгий Сергеевич: Сан, говорите? Нет, это ведь в церкви — сан. У меня должность — комиссар особого отряда ВЧК при шестой дивизии четвертой РККА.

Подпоручик: Как, как? Чего четвертой?

Георгий Сергеевич: РККА. Рабоче-крестьянской Красной армии.

Есаул: Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно... Георгий Сергеевич, скажите, что с нами со всеми теперь будет?

Георгий Сергеевич: Вопрос о вашей эвакуации решают сейчас в Симферополе уполномоченные из центра товарищи Бела Кун и Землячка…

Из-за спины полковника, стоящего сразу за поручиком, выглядывает гвардейский подпоручик.

Подпоручик: Бэлла?

Георгий Сергеевич: Да, товарищи Бела Кун и Землячка…

Подпоручик: О! Бэлла! Прекрасная Бэлла! Выходит, дамы у вас все решают! Здорово!

Георгий Сергеевич (спокойно): Товарищ Бела Кун — мужчина, венгр…

Подпоручик: Да? А Землячка эта, тоже венгр?

Среди офицеров пробегает легкий смешок.

Георгий Сергеевич (терпеливо): Землячка — это Розалия Самойловна Залкинд.

Подпоручик: То есть, не венгр, значит?

Георгий Сергеевич: Нет, не венгр, но женщина…

Подпоручик: Слава Богу! И чья же она землячка?

Георгий Сергеевич (легко): Наша. Залкинд Розалия Самойловна. Для простоты, просто Землячка. Теперь поняли, Кока?

Уходит, считая разговор оконченным. Подпоручик смущен.

Подпоручик (как бы извиняясь): Это меня в детстве так звали.

Ротмистр: Чудны дела твои, Господи! Судьбы сотен русских офицеров вершат венгр и жидовка!

Полковник: Господин ротмистр! Не путайте сотню офицеров с черной сотней.

Морской офицер: Оскорблять незнакомую вам женщину, унижать ее...

Ротмистр: Чем же, интересно, я ее унизил? Тоже мне, графиня Вырубова! Она Залкинд! Обыкновенная Залкинд! Я вообще...

Подпоручик (перебивает): Не продолжайте! Не позорьте свои погоны, господин ротмистр, уж коли вы их отстояли…

Ротмистр (картавит): Агитаторов с красными бантами по реям развешивать...

Полковник: Ротмистр! Прекратите немедленно! Я вам приказываю! Как полковник!

Ротмистр: Приказываете? Как полковник? А где ваши погоны?! Вот у меня они на плечах. И еще это есть (достает часы, щелкает крышкой, читает): «За храбрость и бодрость духа! Генерал от инфантерии Брусилов». А ты кто? Какой ты полковник? Ты теперь шпак! Штафирка саратовская!

Полковник, не зная что сказать, изумленно обводит глазами своих товарищей, ожидая их поддержки. Все молчат. Вдруг раздается смех. Это подпоручик.

Подпоручик: А картинка прелестная! Представляю себе: плывет корабль, а на всех реях (картавит) агитаторы с красными бантами раскачиваются, как игрушки на елке!

Смех подпоручика недружно подхватывают остальные. Все это время юнкер нетерпеливо топчется на месте, пытаясь что-то сказать. Наконец он решается, делает шаг вперед.

Юнкер (торопливо): Господа! Господа! Очень прошу внимания. Пожалуйста! Давайте лучше все сейчас успокоимся и обсудим фотографическую съемку, нам нужно решить… Нам нужно поторопиться… Пока они не передумали…

Но тут начинают бить в рельсу. Все оборачиваются. Под навесом на дощатых столах расставлены миски. Георгий Сергеевич стоит посреди «накопителя».

Георгий Сергеевич (хлопая в ладоши): Обед! Обед, господа. Все остальное потом!

Офицеры и солдаты медленно продвигаются к навесу столовой.

Поручик оправляет шинель, большими пальцами обеих рук, просунув их под ремень, разгоняет складки от пряжки к спине, приосанивается, движется вместе со всеми.

Продолжает сеять почти незаметный дождь, мелкий, как водяная пыль.

1907 ГОД. ПРИСТАНЬ НА ВОЛГЕ. ДЕНЬ

Жаркий летний день. Пароход компании «Самолет» готовится к отплытию. Палубная команда убирает трап. Капитан парохода, весь в белом, рисуясь, стоит на мостике. Вокруг корабля с криками носятся чайки. Перекрывая их, капитан зычно командует в рупор.

Капитан: Левый малый задний! Правая на реверс! Левая — малый вперед!

Пароход медленно отчаливает от пристани. Тяжелые лопасти огромных колес взбивают водяную пену. Искрятся на солнце брызги, маленькая радуга стоит неподвижно в водяной пыли.

Помощник капитана, тоже в белоснежном кителе и в фуражке с лакированным козырьком, проверяет билеты у новых пассажиров. Поручик, с билетом в руке, стоит в очереди, почему-то все время оглядываясь по сторонам. За спиной слышит звонкий, очень молодой смех. Резко оборачивается. Это она. Она быстрым летящим шагом идет по коридору. Легкий ее шарф широко раздувается, кажется, что он сам по себе летит с ней рядом. Следом двое детей, видимо, погодки, лет восьми и семи. Тянутся к большому биноклю в ее руках.

Петя (на бегу): Ну, дайте же мне, дайте мне!

Оля: Это нечестно! Я первая просила! Мне дайте!

Она: Никому! Сначала сок и ягоды.

Они скрываются за трапом, последним улетает хвост ее шарфа; их голоса и смех слышны сначала где-то наверху, но скоро пропадают за шумом пароходных колес.

ПАРОХОД. КАЮТА ПЕРВОГО КЛАССА. ДЕНЬ

Небольшая уютная каюта. На кровати лежит открытый чемодан. Рядом сабля. Тут же аккуратно сложенная форма, поверх нее фуражка.

На столике у кровати две фотографии. Одна большая, вторая маленькая. На большой — групповой портрет: матушка — в строгом платье под горло, батюшка — в генеральском мундире, при орденах, с белой бородой и усами. Сам поручик стоит за их спинами, положив на родные плечи руки. Младший брат лежит на полу, вытянувшись во весь рост в ногах у родителей, подперев голову рукой. На нем белая форма туземного кавказского корпуса. На погонах прапорщика вензеля личного конвоя Его Императорского Величества.

Маленькая фотография: девушка — в красивом шелковом платье, с хорошо убранными волосами и очень милым, обаятельным, русским лицом. Она стоит у рояля. За клавишами сам поручик. Он смотрит на девушку. В глазах кинематографическая влюбленность. Девушка поет… (на протяжении следующих трех сцен мы слышим ее пение «Casta Diva» под рояль).

ДУШЕВАЯ КОМНАТА В КАЮТЕ ПОРУЧИКА. ДЕНЬ

Поручик с наслаждением стоит под струями ледяной воды. Смеясь, ловит ее ртом. Балуется, как ребенок. На его груди нательный медный крестик на черном шелковом шнурке.

КАЮТА ПОРУЧИКА. ДЕНЬ

Поручик, обмотав полотенцем бедра, стоит в каюте, смотрит в иллюминатор. Там волжская ширь, а за рекой бескрайние берега…

Поручик со строгим лицом стоит у зеркала. Застегивает все блестящие золотом пуговицы на мундире, до самой последней на вороте. Просунув большие пальцы за ремень, привычным жестом разгоняет складки от пряжки за спину. Смотрит на себя в зеркало — выбрит, свеж, хорош…

ВОЛГА. ДЕНЬ.

Пароход идет волжским фарватером.

ПАРОХОД. ПРОГУЛОЧНАЯ ПАЛУБА. ДЕНЬ

Она с детьми все еще стоит на палубе. Петя смотрит в бинокль вперед. Она стоит, подставив лицо солнцу. Оля, подражая ей, тоже «жарит» свое и без того смуглое личико.

1920 ГОД. СБОРНЫЙ ПУНКТ РЕГИСТРАЦИИ. ДЕНЬ

Дождик перестал, но небо затянуто серыми низкими облаками. Промозгло. Все кутаются в шинели, руки в карманах. Стоят толпой, смотрят, как суетится юнкер, пытаясь выстроить кадр будущей фотографии: ныряет под черный платок, которым накрыта камера, опять вылезает. Переставляет офицеров, пытается уместить всех в кадр. Те терпеливо подчиняются.

Есаул: Но как же хочется курить!

Ротмистр: А господин подпоручик на целом чемодане табаку сидит, как... как...

Подпоручик: Как собака на сене, вы хотели сказать? Но в этом случае точнее «как кот на сметане». Я тоже курить хочу, но вы же слышали — это коллекция отца моего покойного, и я ее сберегу как память о нем.

Юнкер передвигает аппарат. Подбегает к шеренге офицеров, кого-то просит сесть на землю или даже лечь. Ныряет под накидку, выныривает. На лице юнкера отчаяние. Он снова перетаскивает аппарат в другое место.

Ротмистр: А что, если совсем р-р-революционную фотографию заснять? Не только без погон, а еще и мундиры скинуть! Стоим гордо в подштанниках, а в центре этот Бэла со своей Землячкой. С букетами. И надпись: «Привет с Черного моря!»

Есаул: Я вот думаю, были бы вы, скажем, не человек, а, к примеру, зонтик! В хорошую погоду вас было б не закрыть, а в плохую — не открыть.

Ротмистр: А были бы вы все, скажем, баранами, так ничего бы не изменилось. Так же и стояли бы под дождем, ждали, когда вас на шашлык поведут...

(Понизив голос)

...Да эту чекистскую сволочь за пять минут перебить — делать нечего! Лопатой любому голову срубить, из его винтовки этих пулеметчиков на вышках уложить... Три прыжка, и там две минуты. И всех под корень одной очередью.

Полковник (обращаясь к остальным): Господа, ну вы-то можете трезво на все это посмотреть? Хватит крови, хватит воевать. Идея-то у них христианская… все равны… труд, созидание… Они же хотят что-то строить… Я, например, как инженер, готов…

Ротмистр (перебивая): А виселицы вы готовы строить?

Полковник: Опять вы за свое!

Ротмистр: Удивительно! Труд, созидание?! Это вы про кого? Про этих ящуров! Про этих ненасытных, грязных полулюдей? Ничего они строить не собираются, кроме виселиц. Вам, либералам, все мармелад! В пятом году после разгрома при Порт-Артуре телеграммки Микадо отстукивали, поздравляли с победой! Над своей же родиной победой! А сегодня в этой людоедской бойне христианскую идею высматриваете! Удивительно! Даже, тьфу, как удивительно!

Поручик: Да будет вам! Говорим, говорим... Старую власть ругали, пришла новая. Теперь новую будем ругать! Что мы за народ такой?

Подпоручик: А мы не народ. А народ — это те, кто сам про себя сказал: «Из нас, как из древа, — и дубина, и икона» — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев.

Ротмистр: Или Ленин с Троцким.

С этими словами покидает шеренгу, идет в сторону.

Полковник немигающим взглядом смотрит вслед ротмистру.

Полковник: Куда он пошел?.. Он нас всех погубит!

Ротмистр заходит в нужник.

Подпоручик: Ну вот, пошел обдумывать план восстания...


                                                             Фотографии: Сергей Коротков («Студия ТРИТЭ Никиты Михалкова»)

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть