Десять лет и вся жизнь

15.03.2013

Леонид МАКСИМЕНКОВ

«Благодаря детям эти стихи стали известны и взрослым. На выступлениях поэтов в самых разнообразных аудиториях поэт Сергей Михалков пользуется неизменным успехом. Не везет ему только у нашей критики. И, если судить по нашим критическим журналам, получается, будто и нет на свете поэта Сергея Михалкова». Это цитата из статьи «Стихи Михалкова», которая 6 февраля 1938 года была опубликована в газете «Правда». Автор статьи — будущий многолетний руководитель Союза писателей СССР Александр Фадеев.

1954С тех пор стихи Михалкова изданы астрономическими тиражами — пятьсот миллионов экземпляров. Появилось и прочное везение у литературной критики. Вернее, с такими тиражами никакая критика не страшна. И все-таки в оценке жизни и творчества выдающегося поэта и общественного деятеля, автора текстов к трем государственным гимнам Советского Союза и России хотелось бы большего. Сегодня, поменяв несколько слов в пророческой статье Александра Фадеева, можно сказать: «Не везет ему, Сергею Михалкову, только у наших историков-архивистов. И, если судить по историко-архивным, историческим и литературоведческим журналам и сборникам архивных документов, получается, будто и не было на свете поэта Сергея Михалкова».

В чем причина? Прежде всего в том, что за последние двадцать лет, когда в новой России приоткрылись своды архивов, подобные публикации выходили в свет, как правило, с подзаголовками: «Издано при поддержке» — зарубежного правительственного или полугосударственного фонда. Или в запредельной серии «История сталинизма» — опять-таки под понятным патронажем. Эта бесконечная конвейерная линия нанесла серьезный ущерб изучению истории отечественной культуры, искалечила несколько поколений студентов, помогла скомпилировать бесчисленное множество бездарных учебников.

Для зарубежных спонсоров этих проектов творчество автора «Дяди Степы», «А что у вас?», «Про мимозу», «Мы с приятелем», основателя и бессменного руководителя уникального в мировом киноискусстве сатирического журнала «Фитиль», драматурга, баснописца, общественного деятеля Сергея Владимировича Михалкова — пустой звук.

Мы задались вопросом: неужели на миллионах рассекреченных страниц документов из федеральных архивов нет интересных сюжетов о Сергее Михалкове?

Между Сталиным и Хрущевым

Из почти столетнего жизнеописания юбиляра мы выбрали одно десятилетие — с 1953 по 1964 год. В зависимости от политических и идеологических Фото: Сергей Смирновпристрастий это время оценивают по-разному.

Для начала определим общественно-политический статус Михалкова в последние годы жизни Сталина. Лето 1950-го. Делегация советских писателей едет в Болгарию на празднование столетия со дня рождения народного поэта Ивана Вазова. Персональный состав намечается правлением Союза писателей СССР. Затем список шлифуется в Международном отделе ЦК ВКП(б), согласовывается в Комиссии по въездам и выездам, утверждается узким кругом Политбюро — шестеркой высших руководителей. Окончательное добро дает Сталин. В списке делегатов стоит имя Сергея Михалкова.

Это одна из первых известных на сегодняшний день официальных справок-объективок на Михалкова.

Национальность — русский.

Социальное положение — «служащий».

Беспартийный.

С 1933-го работает писателем. Окончил два курса Литературного института.

Был ли заграницей (когда, где)? Ответ: да. В 1944-46 гг. был в Чехословакии, Австрии, Венгрии, Румынии, Польше, Германии — с войсками Советской Армии. В 1946 году — в Англии, Турции, на Гибралтаре и на острове Мальта.

Имеет ли награды? Ответ: кавалер орденов Ленина, Красной звезды, Красного знамени, медалей «За оборону Одессы», «За взятие Вены». Дважды лауреат Сталинской премии.

Работа в прошлом. В 1930-31 гг. чернорабочий ткацко-обделочной фабрики в Москве. 1931-32-й — младший наблюдатель экспедиции в Восточном Казахстане, техник-практик экспедиции на Волге. 1933-37-й — литературная работа в Москве. С 1937 по 1940 г. — слушатель Литинститута и параллельно литработник. 1941-42-й — в действующей армии, литсотрудник газеты Южного фронта «Во славу Родины». С 1942 по 1946-й — литсотрудник газеты «Сталинский сокол» (Москва). С 1946 г. снова на литработе.

Таковы вехи биографии человека, которому к тому моменту исполнилось тридцать семь лет. Но в этой короткой жизни уже было многое: колониальное пограничье бывшей Российской империи, защита Отечества от смертельного врага, горечь отступления и освободительный поход с армией-победительницей в Европу, заморская экзотика в духе Киплинга и Гумилева — скалы Гибралтара и Мальта. Высшие ордена и высшие премии сверхдержавы-победительницы.

Что отличает эту биографию? Отсутствие постоянной работы, унылого места службы «от и до». Нет начальников. Даже в сталинские годы Михалков остается независимым литератором, свободным художником. Мог ли такой человек сломаться потом? Вряд ли.

Многие номенклатурные биографии рассыпаются в прах именно на сломе эпох. Поразительно, но Михалков выдерживал все экзамены времени. Из каждой эпохи он выходил окрепшим, умудренным. В двадцать пять лет стал самым молодым среди советских писателей кавалером ордена Ленина. В тридцать — автором слов Государственного гимна СССР. К 1953 году он — обладатель трех Сталинских премий по литературе.

По формальным признакам к такой биографии было легко наклеить ярлык сталиниста и поставить крест на творческой судьбе. На ХХ съезде Хрущев потребует заменить сталинский гимн и возьмет под сомнение Сталинские премии. Эта тема станет постоянной в его докладах на пленумах ЦК, выступлениях перед интеллигенцией. Будут созданы комиссии Президиума ЦК, объявлены закрытые конкурсы на новый гимн. Подразумевалось, что текст Михалкова и Эль-Регистана на музыку Александрова морально устарел. И что же?

7 декабря 1957 года заведующий Отделом культуры ЦК Дмитрий Поликарпов докладывает Петру Поспелову (при Сталине — послушный редактор «Правды», при Хрущеве — соавтор доклада о культе личности на ХХ съезде):

«СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС тов. ПОСПЕЛОВУ П. Н.

По поручению Комиссии Отдел культуры ЦК КПСС совместно с Министерством культуры провели дополнительную работу по отбору новых вариантов Государственного Гимна СССР.

В результате этой работы отобрано 13 вариантов».

Первым в списке значится гимн композиторов Бориса Александрова и Арно Бабаджаняна на слова Натальи Кончаловской и Сергея Михалкова.

Получается, что и при Сталине, и при Хрущеве, а затем при Брежневе и при Путине побеждал текст Михалкова. Другое дело, что Хрущев предпочел перестраховаться, и в итоге до 1977 года национальный гимн исполнялся без слов.

Таков был статус Михалкова в начале «оттепели». На ее излете, в 1965-м, на следующий год после падения Хрущева, Михалков возглавляет писательскую организацию Москвы. Самую большую и самую сложную в Союзе писателей. Ее раздирают противоречия, склоки, скандалы, доносы, взаимные упреки, групповщина, апелляция к ЦК одних и к иностранным журналистам и зарубежным радиоголосам — других. Через пять лет Михалков становится председателем Союза писателей РСФСР, которым будет руководить более двух десятилетий. Именно в хрущевское десятилетие он прошел путь от литературного работника до руководителя крупнейшей столичной писательской организации сверхдержавы, а при Брежневе так и вовсе стал главным писателем России. Почему?

"Раки" - к драке

Первый экзамен на прочность наступает для Михалкова во второй половине 1953 года. До этого, в октябре 1952-го, проходит последний съезд КПСС, на котором присутствует Сталин. С докладом выступает секретарь ЦК и заместитель председателя Совета министров Георгий Маленков. В истории литературы этот доклад запомнится призывом: «Нам нужны советские Гоголи и Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед».

Спустя два месяца после съезда, в декабрьском номере журнала «Театр» печатается пьеса Михалкова «Раки». Ее сюжет незамысловат. Жулик и аферист, выдающий себя за кандидата наук, Леонид Аркадьевич Ленский знакомится на пароходе с дочерью номенклатурного лица Степана Феофановича Лопоухова. Лопоухов одаряет проходимца должностью начальника. Его жена, Аглая Ивановна, души не чает в будущем зяте. У Аглаи он получает обручальные кольца, у бухгалтера по ведомости забирает деньги, у начальника отделения милиции обменивает паспорт, из вестибюля гостиницы уносит вазу с драконами и скрывается в неизвестном направлении...

По законам советской цензуры, для публикации пьесы в декабрьском выпуске журнала требовалось не менее полугода прохождения через цензурные и репертуарные инстанции. Разумеется, автор не мог знать, что в октябре на съезде в Кремле будет провозглашен курс на создание советской сатиры. Это исключено. Доклад со словами о Гоголе и Салтыкове-Щедрине шлифовался до последнего дня.

Как часто случалось с Михалковым, его пьеса оказалась созвучна времени. Необходимость перемен витала в воздухе. Неогоголевский текст говорит о том, что автор мастерски улавливал текущий момент. Он создал пародию на бюрократический реализм, который в русской литературе в разные эпохи высмеивали Фонвизин, Грибоедов, Гоголь и Салтыков-Щедрин.

«ЛОПОУХОВ (откупоривает пиво и разливает по бокалам). Я бы этого автора вызвал и указал бы ему... Есть у тебя талант — пиши! Мы тебе не запрещаем. Хочешь обязательно про нас писать — собери материал, подработай его как следует, с нами посоветуйся. Мы плохого не подскажем. Покажи, как мы работаем день и ночь, руководим... (Пьет пиво.) Богатейший материал собрать можно. А уж плохие мы или хорошие, это наше непосредственное начальство лучше знает! И на сцену нас для этого вытаскивать ни к чему! Нужно будет, так безо всякого смеха, по-деловому, как назначили меня, так и освободят, когда время придет.

УКЛЕЙКИН. Я думаю, Степан Феофанович, запретят эту комедию, как миленькую. Да еще автору всыплют по первое число. И тому, кто играл, всыплют, и тем, кто смотрел. Всем всыплют.

ЛОПОУХОВ (продолжает, не слушая). Если ты автор, ну, зайди лично ко мне, по-приятельски, скажи: мол, не нравится тебе, как я руковожу. Разве ж я не пойму?! Разве я обижусь? Да я тебе рюмку водки за такую критику поставлю и сам с тобой выпью! А тот, кто открыто, при всех, да еще в резкой форме, — у того цель ясная: подорвать твой авторитет и сесть на твое место. Я это так понимаю. Если у тебя рука чешется, хочешь кого-нибудь высмеять, изобличить, посмотри вокруг, выбери, что потипичнее, и смейся на здоровье!»

Пьеса приобрела небывалую популярность. Но к власти пришло коллективное руководство, и на первое место быстро вырвался косноязычный Хрущев. Он ревниво относился к любой критике партийного аппарата и фигуры руководителя. В иронии, сатире и юморе виделась крамола.

5 февраля 1954 года зав. Отделом науки и культуры ЦК КПСС академик Румянцев и его заместитель Тарасов докладывают секретарям ЦК о михалковской пьесе. Отметим, что это канун открытия пленума ЦК. В стране проходят выборы в Верховный совет. Через месяц — первая годовщина смерти Сталина. Отмечать ee или нет? Что делать с очередными Сталинскими премиями?

К моменту смерти Сталина в советском театре было два главных успешных молодых драматурга — Сергей Михалков и забытый сегодня Николай Вирта. Оба — кавалеры ордена Ленина по указу от 1 февраля 1939 года. У одного — три Сталинские премии, у другого — четыре.

«СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС тов. СУСЛОВУ М.А.

СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС тов. ПОСПЕЛОВУ П.Н.

Докладываем Вам, что секретарь Правления ССП СССР т. Полевой Б.Н. в беседе в Отделе науки и культуры ЦК КПСС сделал следующее сообщение:

Индийский общественный деятель, член партии Национальный конгресс д-р Атал и индийский писатель-коммунист Навтедж, гостившие в СССР в сентябре-декабре 1953 г., в беседе с т. Полевым заявили ему, что их удивляет, почему у нас разрешены к постановке пьесы С. Михалкова «Раки» и Н. Вирты «Гибель Помпеева». Просмотр указанных спектаклей вызвал у Атала и Навтеджа единодушное мнение, что это возмутительная клевета на советский народ. Навтедж сказал, что, будучи в СССР, он чувствовал себя так, будто пил воду из чистого источника, но когда посмотрел эти спектакли, осталось ощущение, что ему дали стакан гнилой, тухлой воды...

Полагали бы целесообразным рекомендовать Министерству культуры СССР воздержаться от широкой популяризации театрами пьесы С. Михалкова «Раки» и Н. Вирты «Гибель Помпеева», а также не организовывать посещение иностранными делегациями спектаклей по этим пьесам...»

Подписавший меморандум Румянцев войдет в историю как либерал-экономист, один из идеологов экономической реформы Либермана (косыгинской перестройки). Источник информации Румянцева — бдительный Борис Полевой — автор «Повести о настоящем человеке». В шестидесятые будет редактировать самый популярный молодежный журнал «Юность».

Что означает этот документ по существу? Перед нами характерный пример доноса периода ранней «оттепели». Без ретуши. Меморандум регистрируют в Общем отделе Секретариата ЦК 5 февраля. На следующий день Поспелов ставит лаконичное «Согласен».

Если бы речь шла о каком-нибудь сталинском лауреате, который после смерти вождя в одночасье стал прозревшим антисталинистом, либералом, диссидентом, западником, кумиром молодежи, такой эпизод вошел бы в антологии, хрестоматии, а тем более — в западные учебники по советской литературе, с восторгом тиражирующие байки о «внутренних эмигрантах» тоталитарного режима. Но поскольку речь о Михалкове, который никогда сам об этом не вспоминал, то и эпизод затерялся в архивах.

Парадокс: пьеса, опубликованная за три месяца до смерти Сталина, становится фактически запрещенной через пять месяцев после воцарения «либерального» Хрущева.

Михалков воспримет эту критику спокойно. А вот его коллега Николай Вирта сломается. Незакаленный, он под одним метким ударом Бориса Полевого и партийно-государственного аппарата разрушается и исчезает.

О внутреннем и внешнем

55 лет в архиве невостребованными пролежали несколько томов неправленой стенограммы совещания писателей в ЦК КПСС.Фото: Сергей Смирнов

Май 1957 года. Об антисталинском съезде в Кремле и на Старой площади на время стараются забыть. Минувшей осенью «бархатная революция» в Венгрии закончилась разгулом контрреволюции. Началось с посиделок в писательском клубе. В эпилоге — белый террор и ввод в народную Венгрию советских танков. Виноваты писатели.

Совещанием руководит лично Хрущев. Главный доклад от имени Секретариата правления ССП делает патриарх советской литературы Константин Федин.

Напомним, что Михалков не занимает никаких официальных должностей. Он имеет право на независимую оценку событий. Когда секретарь ЦК Дмитрий Шепилов предоставляет слово Михалкову, тот начинает с главного: «Мне кажется, что основная цель этого совещания в ЦК — это выяснить как-то, если это можно тут выяснить, что сделать для того, чтобы писатели писали побольше хороших книг. Это, по-моему, основное».

Михалков говорит афоризмами: «Призвание писателя — писать самому, не мешать писать другому и помогать другому писателю, чтобы он писал».

Выступление отличает конкретика: «Мы знаем писателей, которые почти забыты, но это были писатели, которые имели на своем счету 20-30 романов, например, Мамин-Сибиряк и Немирович-Данченко. Очень много было русских писателей, а союза у них не было, а у нас есть союз».

«У нас есть союз», но это Союз писателей СССР. Союза писателей РСФСР, читай — русского союза, нет. Михалков говорит: «Очень много было русских писателей». Подразумевает: «А теперь русских писателей еще больше».

В этом еще одна особенность михалковской общественной позиции. Он не боится произносить слово «русский». Ему не страшно сравнивать 1957-й с тем, что было до 1917 года. Его сравнения не всегда выгодны советскому периоду русской истории. При этом его примеры — краткие заявки на басню, эпиграмму, карикатуру, театральную сценку. Он помнит об аппаратной критике и чувствует пристальное внимание аппарата и его бдительных информаторов в писательском союзе к своему творчеству. Но это делает его авторскую позицию увереннее: «Огромная затрата творческих сил, энергии, т.е. того, что должно уходить на литературный процесс, требующий времени, глубоких раздумий, какого-то душевного спокойствия и в то же время взволнованности для изучения жизни, — все это уходит на суету сует. Мы все говорим вокруг литературного процесса и очень мало в нем непосредственно участвуем. Нас отрывают от писательского стола, и это у нас вошло в быт, в кровь, в жизнь. Писателя можно оторвать. А мне кажется, что жизнь писателя — это не та жизнь, которую он ведет в стенах канцелярии Союза писателей. Он должен писать».

Михалков уводит совещание из сиюминутной консервативной, охранительной колеи в будущее: «Нельзя двигать литературу, не экспериментируя и не идя какими-то новым путями».

В чем отличие его устных выступлений? В них нет демагогии. Почти всегда — глубокое, в чем-то вневременное содержание, притчи, примеры, юмор, подтекст. И на этом совещании искрится череда миниатюрных зарисовок, конкретных фактов, затем следуют выводы и обобщения и снова примеры.

Об администрировании: «У нас есть, к сожалению, надо прямо сказать об этом, что в административном порядке навязывают свои личные приязни, неприязни, вкусы, рассуждения, мнения, влияющие на судьбу писателя, на судьбу книги, на его авторитет».

Михалков видит и слышит отечественную культуру стереоскопически. Ему чуждо местничество. Он — радетель за всю русскую культуру, целиком и полностью. Михалков понимает, что русская культура — это единый живой организм. Рваться в Москву и к власти ему было не нужно. Он родился в двухстах метрах от Кремля, на Волхонке. Вид кремлевских башен и еще не разрушенного Храма Христа Спасителя — первые воспоминания в его жизни.

Начинается второй акт совещания. Ведь Михалков — не чиновник, для него литература — работа, а не служба.

Фото: Сергей СмирновМихалков о докладе Федина: «Я думаю, что этот доклад — скорее, хорошая лекция Общества по распространению культурных и научных знаний по вопросу литературы для литературных вузов, чем литературно-политический документ такой большой творческой Всесоюзной организации, какой является Союз писателей».

Он ставит неудовлетворительную отметку докладчику, правлению и секретариату писательского союза и продолжает: «Почему? Да потому, что мне непонятно даже, почему в нем не отражены события 1957 года».

В зале все знают, что произошло в стране и в мире в 56-м и в первые месяцы 1957 года. Но и здесь Михалков опережает время. Он говорит: «Как будто не было статей китайских товарищей, опубликованных в «Правде».

Поясним. По переведенным на русский язык без купюр и напечатанным миллионными тиражами передовым статьям из органа ЦК компартии Китая «Женьминь жибао» всем имевшим уши и глаза стало ясно, что китайское руководство — против хрущевского хаотического курса на сумбурную десталинизацию. Михалков улавливает в контексте нового времени, новой эпохи главный идеологический и политический конфликт второй половины XX века: спор между Москвой и Пекином, компартиями Китая и СССР, грядущую холодную войну между двумя коммунистическими колоссами. Этот конфликт сделает для развала СССР намного больше, чем будапештская осень и пражская весна, еврокоммунизм и тем более доморощенные и очень частно прирученные диссиденты. Не случайно американцы начнут разыгрывать «китайскую» антисоветскую карту. Нам — поправка Джексона-Вэника. Китайцам — открытые двери американских рынков и новейших технологий. Жаль, что люди, подобные Михалкову, не были министрами иностранных дел и вообще не руководили страной...

Накануне совещания Отдел культуры ЦК на корню зарубил киносценарий Михалкова «Шофер первого класса». В дни совещания поднялась новая антимихалковская волна. Коллегам-завистникам, так хорошо запечатленным М.А. Булгаковым в «Театральном романе», не давали покоя театральные лавры Михалкова и его три Сталинские премии.

Михалков в первый и в последний раз в своем докладе аппелирует непосредственно к Хрущеву по «личному вопросу». Он дает полуграмотному Хрущеву урок о сути творчества: «Я, Никита Сергеевич, фабрика, я — директор, завод. Я — всё вместе. В 1949 году я выпустил, может быть, не ту продукцию. Но сколько можно вспоминать? Я написал «Илью Головина» (пьеса о композиторе- формалисте и его молодой жене. Поставлена во МХАТе. Музыку написал «формалист» Арам Хачатурян. Михалков получил за нее Сталинскую премию — «Культура»). Написал честно, потому что считал, что партия призывает нас, писателей, откликаться на темы современности... Я вчера пошел в Литературный архив и поднял все рецензии. На эту пьесу не было ни одной плохой. Может быть, надо было критиковать. Но этой критики не было. Дали Сталинскую премию. Но сколько можно говорить, говорить так, что я незаконно получил эту Сталинскую премию. Как будто я пошел в Кремль, открыл сейф, взял оттуда и навесил себе, и ношу...»

Но разговор о собственной Сталинской премии — это стилистический прием. Для Михалкова главное — не он лично, а советская литература. Точнее, русская литература. Потому что он живет в России, пишет на русском языке и он — русский.

Он продолжает: «Теперь я читаю в докладе, что выдающийся советский писатель Пришвин работал не в русле социалистического реализма. И слава Богу, перед смертью вроде сам начал доходить до понимания принципов социалистического реализма. Пришвин — большой мастер, лучше многих сидящих в зале. Наверное, он после Тургенева первый пишет о русской природе так, что душу русского человека волнует. Это был советский писатель, которого Максим Горький отметил, как выдающегося писателя, а тут ему дается такая снисходительность...»

Михалков говорит о смежных искусствах, о том, что ему близко, о живописи. Не только потому, что Петр Кончаловский — его тесть, а супруга, Наталья Петровна — внучка Василия Сурикова. Но потому, что для него русское искусство едино и неделимо: «Разве на съезде художников не говорилось так же «вежливо» о живописи таких мастеров, как Сарьян, Коненков, Кончаловский, Фаворский. Там говорили, что эти художники — хорошие, но они не идут столбовой дорогой социалистического реализма. Это вроде попутчики. Это не так. Это не хорошо».

То, что это не хорошо, сегодня подтверждают каталоги русских торгов на мировых аукционах.

«Не хлебом единым» и «Доктор Живаго»

Занавес опускается и вновь поднимается. Начинается главное, третье действие.Фото: ИТАР-ТАСС

Конкретным предлогом для совещания в ЦК стала публикация в «Новом мире» романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». В этом проходном романе Старая площадь (аппарат), Кремль (президиум ЦК) и лично Хрущев увидели главную опасность на литературном фронте. Так неизвестный писатель Дудинцев стал главной темой совещания. Через год его место займет

Борис Пастернак с «Доктором Живаго», еще через три — Василий Гроссман с «Жизнью и судьбой», через десять-пятнадцать — Александр Солженицын с «Раковым корпусом», «В круге первом», «Августом четырнадцатого», «Архипелагом...» Пастернак и Солженицын получат Нобелевские премии по литературе. Историки скажут, что «Не хлебом единым» станет генеральной репетицией всех последующих проектов на «антисоветском» советском литературном фронте.

По сути, это вечный и нерешенный для нас вопрос о том, как на Западе моделируются широкомасштабные антисоветские (сегодня — антироссийские) акции и кампании. Подспудная, малоизученная при этом проблема: не виноваты ли в этом мы сами? Хотя с учетом накопленного опыта можно предположить, что пока у нас будет в ходу азбука-кириллица, а государствообразующей конфессией останется Русская православная церковь Московского патриархата, кампании эти будут вестись постоянно, ежечасно и ежеминутно. Но только не надо нам самим при этом подливать масла в огонь.

Михалков обращается и к коллегам-писателям, и к Хрущеву, и к наследникам Хрущева. Ведь в президиуме сидят Суслов и Брежнев. Так что вопрос будет актуальным и для Михаила Горбачева, который тогда обустраивался в кабинете секретаря крайкома комсомола на Ставрополье, и для Бориса Ельцина, присматривавшегося к коллегам где-то в строительном управлении в Свердловске.

МИХАЛКОВ: Мне хотелось бы, Никита Сергеевич и секретари ЦК, уяснить один вопрос для самого себя — это вопрос о Дудинцеве. О Дудинцеве. В каком плане? Я понимаю сейчас, что, безусловно, роман Дудинцева, если он взят на вооружение нашим противником, в нем есть просчет идейного характера. Но, мне кажется, во-первых, что если бы была нормальная творческая обстановка в Союзе писателей, в нашей среде, роман этот в таком виде не появился бы, потому что люди, заинтересованные в общих успехах советской литературы, помогли бы своему товарищу, молодому советскому писателю это исправить.

ГОЛОС. Он талантлив.

МИХАЛКОВ. У нас бывает так: сначала печатают, а потом уже разбирают. Такие настроения бывают. Мала заинтересованность в удаче, как я говорил, и в неудаче. Но тут получилось вот что. Если проследить начало этого дела. Появился роман. В романе кое-кто разобрался сразу же, кое-кто не разобрался. Видят, что критикуется бюрократизм в аппарате. Бюрократизм надо критиковать... Пресса молчит. Молчит месяц, молчит два. Роман начал обсуждаться молодежью. Пошли слухи, разговоры, что его запрещают. Проследим конец. Никто не запретил. Роман печатается отдельным изданием.

ШЕПИЛОВ. Уже вышел.

МИХАЛКОВ. Через год о нем забудут. Но фильм в Америке снимают, или даже уже сняли. Если бы сразу в центральном органе, в «Правде», дали обстоятельную, спокойную умную статью, спокойно разбирающую достоинства и недостатки этого произведения, то не было бы этого ажиотажа, что запрещают, и, может быть, американцы не стали бы снимать фильм. Мы сразу нацеливаем противника нашего идейного на то, что надо им поднимать. Это вопрос очень тонкий.

Мудрые слова. Безупречный анализ конкретного медийного проекта. Нисколько не потерявший своей актуальности в эпоху неолиберальной глобализации и интернет-технологий.

Отличие большого художника от простого смертного — в том, что он в прошлом и настоящем прозревает будущее. Ведь за романом Дудинцева на очереди стоял другой автор — для публикации в том же самом толстом журнале. Новый медийный проект и связанная с ним вселенская PR-кампания будут тяготеть над советским литературным процессом последующие три десятилетия.

В заключительной части своей речи на совещании в ЦК Михалков говорит: «Теперь о критике наших ошибок. Здесь говорили о каком-то романе или книжке. Я этой книжки не читал. Может быть, и все не читали. Допускаю, что книжка отвратительная, допускаю, что надо наложить взыскание на редактора, на директора и писателю тоже дать понять, что он совершил ошибку, написав пасквиль. Но если поднять шум, все прочитают и за границей поставят новый фильм «Желтый металл». На кой черт это нужно?»

Поясним, что «какой-то роман или книжка», которую ни оратор, ни большинство участников совещания пока не читали, — это роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. На совещании о нем рассуждали посвященные ораторы. В руководстве партии (также романа не читавшем) уже сложилось «мнение». Действительно, Михалков «этой книжки не читал». Напомним, что он не был начальником от литературы, в редколлегиях толстых журналов не состоял, в секретариатах не заседал и — в отличие от своих коллег — с сигналами на Старую площадь не бегал. Рождение бури прошло мимо него и мимо подавляющего большинства советских писателей. Но как же он все предвидел! И вселенскую бучу, и даже оскароносный фильм, который сделает «Живаго» самым успешным проектом заморских агитпропов всех времен и народов. Несмотря на то, что итальянский издатель Джанджакомо Фельтринелли окажется крипто-коммунистом троцкистского толка и умрет, подорвавшись на динамите, который сам же и подкладывал под одну из линий электропередач на севере Италии...

Как часто сегодня хочется задать михалковский вопрос: «На кой черт это нужно?»

Вот за эту мудрость любили Михалкова зрители его пьес, многомиллионная аудитория киножурнала «Фитиль», и не любили, а нередко ненавидели многие номенклатурные партийные чиновники. Но Михалков — это Михалков, и он у страны был один.

Оплот русскости

Фото: РИА "Новости"Полстолетия радиоголоса и советологи твердили и продолжают настаивать на том, что главный итог и достижение XX съезда — антисталинский «секретный доклад» Хрущева. Что в действительности сказал Хрущев делегатам съезда, толком никто не знает, свидетелей уже почти не осталось. При этом «всемирно-историческое» значение доклада отражено во всех учебниках истории. А вот главное его реальное завоевание, которое при развале СССР сыграет решающую роль в спасении России, проглядели.

Съезд решил создать Бюро ЦК КПСС по РСФСР — прообраз будущей компартии главной республики страны. Напомним, что в России не было не только своей партии, но и собственной Академии наук, КГБ, профсоюзов, творческих союзов. Не было даже государственного гимна республики.

Эта затея Хрущева провалилась. Но интеллигенция и тайные патриотические силы в руководстве партии и государства успели создать творческие союзы деятелей литературы и искусства РСФСР. Два из них — Союз писателей и Союз художников — станут оплотами защиты русскости.

Со временем Союз писателей РСФСР в однопартийной стране превратится в своеобразную Русскую партию, которая — благодаря авторитету и кропотливой работе своих руководителей, газет, издательств, отделений союза на местах и пламенному слову писателей-«деревенщиков» — создаст хрупкие, но решающие механизмы для спасения культуры России, а в конечном итоге — и ее государственности.

Закономерно, что Михалков, который до конца 50-х избегал официальных постов, вошел сначала в состав оргкомитета Союза писателей, а уже на первом съезде осенью 1958 года стал секретарем правления. С 1965-го он возглавляет московскую писательскую организацию, а с 1970-го — и российский Союз писателей.

Речь на хрущевском совещании 1957 года, где Сергей Владимирович постоянно, как заклинание, повторяет слово «русский», стала выступлением не только писателя, но и политика, философа, общественного деятеля. Не случайно, что коллеги увидели в нем выразителя подлинно национальных интересов России. И Михалков не подведет.

Все его программные выступления на многочисленных закрытых совещаниях, пленумах, конгрессах, заседаниях, конференциях отличались искренней заботой о судьбе Родины, ее людей и культуры.

Он умел говорить с властью на понятном ей языке. Говорил вещи, которые другим не прощались.

Приведем один фрагмент из забытого выступления Михалкова на идеологическом совещании в Кремле в декабре 1961 года: «Заместитель командующего Одесским военным округом, бывший партизанский генерал тов. Дука с горечью рассказывал мне, как он был свидетелем того, как трое юношей по очереди плевали в вечно горящий огонь у подножия памятника неизвестному матросу в Одессе. Ему лично пришлось, при полной пассивности окружающих, применить физическую силу, чтобы прекратить эти глумления и кощунства над воинской славой безвестного героя. Хотелось бы пожелать, чтобы мы подняли в глазах молодежи уважение к боевым наградам и форме воинов нашей родной армии».

Не будем уточнять, плевали трое юношей в Вечный огонь или делали что-то другое. Михалков щадит уши и души пяти тысяч участников идеологического совещания... Михаил Ильич Дука — Герой Советского Союза, один из руководителей партизанского движения на Брянщине. На Параде Победы 1945 года именно Дука нес символический ключ от поверженного Берлина.

Неслучайно на могиле Неизвестного солдата у кремлевской стены в Александровском саду выбиты слова именно Михалкова: «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен». Михалков неустанно говорил о войне — даже в дни апогея «оттепели», когда придворные льстецы и борзописцы Хрущева называли Сталинградскую битву «битвой на Волге».

Свет "Фитиля"

Следующим этапом политической биографии Михалкова стал всесоюзный киножурнал «Фитиль». Фото: ИТАР-ТАСС

«Пробить» его помог лично Хрущев. Само постановление Президиума ЦК по этому вопросу до сих пор засекречено. «Фитиль» загорелся не сразу. Пришли в действие механизмы торможения и сопротивления. Сработала не только вечная зависть, но и страх чиновников, партийных, советских и хозяйственных работников, которые всегда с подозрением относились к Михалкову.

Немногие из культурных и идеологических начинаний хрущевской оттепели пережили самого Никиту Сергеевича. Во времена «застоя» их нещадно закрывали. «Фитиль» не только переживет Хрущева, но получит Государственную премию СССР, будет награжден орденом «Знак почета». Леонид Брежнев в одном из своих выступлений скажет: «Не всегда работники министерств и ведомств, руководящих органов республик и областей считают нужным должным образом отвечать на критику, в том числе в печати. Есть даже факты нажима на тех, кто выступает с критикой. Бывали и такие случаи, когда выпуски сатирического киножурнала «Фитиль», затрагивающие тот или иной район страны, не демонстрировались там по указанию местных руководителей. Кто дал им право давать такие указания?»

Это один из немногих случаев, когда Хрущев и Брежнев оказались солидарны в своей оценке конкретного проекта.

«Фитиль» — кладезь истории страны. Стоило бы выложить его выпуски в интернет для всеобщего бесплатного доступа. Во всемирной истории культуры нет киноэнциклопедии политической сатиры и юмора, подобной «Фитилю». «Прожектор перестройки» по сравнению с ним — нудное приложение к «Ленинскому университету миллионов»…

Таковы лишь несколько моментов из подлинной общественно-политической биографии Сергея Михалкова. А ведь еще была неустанная борьба за детские театры и за их финансирование, за организацию интернациональной ассоциации детской литературы, за международные фестивали детских и юношеских фильмов и спектаклей. Была уникальная битва за создание Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК), которая привела к открытому столкновению Михалкова с Хрущевым на трибуне июньского пленума ЦК в Кремле в 1963 году. Хроника этой борьбы может стать предметом отдельной монографии. Когда мы едем по городам Золотого кольца или плывем в карельские Кижи, то должны знать, что в сохранении этих памятников огромная заслуга Сергея Михалкова.

«Михалков — поэт незаурядный» — писал Фадеев в той самой, первой статье в «Правде» 75 лет назад и пояснял: «Все стихи Михалкова согреты теплым, серьезным, наивным юмором и пронизаны ясным светом человеческой молодости».

Похоже, что и исторические сюжеты, в том числе относящиеся к большой кремлевской политике, к которым прикасался этот необыкновенный человек, пронизаны таким же юмором, «ясным светом» и «человеческой молодостью». Личность его оставалась всегда теплой, светлой и молодой.

галерея

 

Сергей Михалков вспоминал:

«Осенью 1943 года, едва прилетев с фронта, явились в Кремль, к Ворошилову.

— Товарищ Сталин обратил внимание на ваш вариант текста! — говорил, обращаясь к нам, Ворошилов. — Очень не зазнавайтесь. Будем работать с вами.

Перед маршалом на столе лежала отпечатанная в типографии книга в красной обложке. В ней были собраны все варианты будущего гимна СССР, представленные на конкурс десятками авторов. На 83-й странице закладка: наш текст с пометками Сталина.

— Основа есть, — продолжал Ворошилов. — Но вот, посмотрите замечания товарища Сталина. Вы пишете: «Свободных народов союз благородный». Товарищ Сталин делает пометку: «Ваше благородие?»

Или вот здесь: «...созданный волей народной». Товарищ Сталин делает пометку: «Народная воля»? Была такая организация в царское время. В гимне все должно быть предельно ясно. Товарищ Сталин считает, что называть его в гимне «избранником народа» не следует, а вот о Ленине сказать, что он был «великим».

До поздней осени мы были заняты доработкой текста. Пишем новый припев. Уточняем, переписываем заново...

Пошли первые отклики. Нам приходилось слышать от собратьев по перу, что, дескать, не стоило в советском гимне употреблять слово «Русь», поскольку это понятие архаическое, древнее и сегодня звучит диковато. Но нам казалось, что именно это слово и привлекло внимание Сталина. «Великая Русь» — понятие собирательное, в нем есть и сегодняшний день. За этим понятием — слава и история русского народа...

В ночь на Новый, 1944 год, по Всесоюзному радио прозвучал новый Гимн Советского Союза. Он звучал мощной здравицей в честь советского народа, армия которого освобождала оккупированную территорию и ломала хребет фашизму».


Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть